-- Ну, теперь-же ты самъ слышалъ, что въ "сводѣ законовъ" сказано, обращался онъ къ мужику; вознесите-жъ его, ребята, да премного, чтобы онъ впослѣдствіи не одну, а много матокъ сосалъ.
И тутъ покойникъ расхохочется... шутникъ быль покойникъ. Разъ послѣ экзекуціи обратился онъ ко мнѣ съ вопросомъ:
-- А знаешь-ли, Антоша (покойникъ, доложу вамъ, всегда меня Антошей обзывалъ), какую я разыгрывалъ роль?
-- Исправника, отвѣчалъ и.
-- Нѣтъ: карающаго привидѣнія. Я, Антоша, говорилъ онъ, могъ-бы быть Аттилой, бичомъ божьимъ, но не хочу... А вѣдь Аттила дуракъ, Антоша? а?
-- Дуракъ, т. е. просто таки дуракъ, говорю я ему.
-- Что-о? Такъ значитъ и я дуракъ. Ей люди! закричалъ онъ, и хотѣлъ уже было задать мнѣ этакого, знаете, феферу, но и я его умилостивилъ, подарилъ покойнику щенка, отличнѣйшей породы; а ему, изволите видѣть, того только и хотѣлось. Отвѣтилъ-бы я Павлу Ивановичу, что Аттила вовсе не дуракъ, а предостойнѣйшій и уважаемый человѣкъ -- вышло-бы тоже самое: значитъ, противорѣчилъ бы; а этого, изволите видѣть, покойникъ страхъ какъ не любилъ.
"Не разъ, доложу вамъ, мнѣ отъ него доставалось: вспыльчивъ былъ. Бывало, пріѣдетъ въ судъ, а я изволите видѣть, служилъ еще тогда иисцемъ,-- да какъ начнетъ распекать, такъ лучше бани согрѣетъ. "Въ гробъ тебя запропастю! въ чахотку загоню! подъ судъ упеку!" Ну, и пойдетъ, пойдетъ... а самъ разумѣется, стоишь передъ нимъ и дрожишь, какъ листъ, духу перевести не смѣешь... И въ этакой моментъ, доложу вамъ, истинно чувствуешь, что служишь, испытываешь этакую, знаете, власть надъ собой, не отрицаешь начальства, какъ многіе -- ну, хоть изъ этакихъ, знаете... Это не то, что теперь, когда, ей-ей, совѣстно признаться, начальникъ даже распечь порядкомъ не съумѣетъ: вѣдь на то и начальство, чтобы распечь, гдѣ слѣдуетъ, прикрикнуть, притопнуть ногою на подчиненнаго: не то, извѣстно нашъ братъ больно забывается, дѣла не станетъ дѣлать... Ну-съ, теперича я вамъ разскажу, какъ мы съ покойнымъ Глуховымъ, лѣтъ двадцать тому назадъ, ѣхали изъ губернскаго города въ его деревню, и что за прекурьезная съ нами приключилась оказія.
"Выѣхали мы изъ губернскаго города въ самый скверный осенній день, кажется въ понедѣльникъ: извѣстно, день нехорошій. Ѣдемъ. Не доѣзжая этакъ верстъ съ десять до деревни, на дорогѣ застигла насъ страшная непогода; притомъ начало ужъ смеркать, а громъ, извольте видѣть, грохочетъ, молнія, дождь -- какъ изъ ведра... нехорошо!... Вотъ-съ, доложу вамъ, заѣхали мы на постоялый дворъ, принадлежащій Глухову и отданный въ аренду жиду, Іоськѣ Ченстоховскому, богопротивнѣйшей харѣ и первѣйшему конокраду. Въѣжаемъ во дворъ -- вижу: стоятъ бѣгунки помѣщика Аблесимова. Ну, думаю себѣ, быть бѣдѣ: Аблесимовъ и Глуховъ, доложу вамъ, были непримиримѣйщими врагами. Не успѣлъ я, изволите видѣть, переступить порогъ, слышу раздается Глухова голосъ: "Вонъ отсюда мальчишка!" Глаза его налились кровью, а губы дрожатъ... Смотрю на Аблесимова: сидитъ онъ себѣ преспокойно и читаетъ какую-то газету: а онъ, доложу вамъ, былъ одинъ изъ этакихъ, знаете, какъ говорятъ, ни жнецъ, ни швецъ, ни въ дуду игрецъ.
-- Вонъ! закричалъ Глуховъ, голосомъ, подобно реву этакого, знаете, медвѣдя въ берлогѣ. Эй, люди!