Голубкину, Никифору Ивановичу, мелкопомѣстному дворянину Херсонской губерніи, стукнуло 45-ть лѣтъ. Вслѣдствіе этого ничуть не удивительно, если онъ иногда и помышлялъ о женитьбѣ; но подумавъ, какъ можно смѣть свое сужденіе имѣть, онъ предоставилъ сей казусъ волѣ божьей. Робкій Голубкинъ боялся женщинъ какъ губернскія власти ревизора-сенатора: въ присутствіи женщинъ онъ робѣлъ, краснѣлъ, конфузился, заикался и чаще обыкновеннаго спотыкался. Въ молодости его всякая женщина могла съ нимъ дѣлать, что ей вздумается. Голубкинъ ни въ какомъ случаѣ не могъ бы остаться холостякомъ: еслибъ онъ не захотѣлъ даже жениться, то навѣрное на немъ бы женились. "Вѣдь онѣ-съ, дамы-то, не нашъ братъ, а нѣжный полъ: съ ними нужно очень деликатно обращаться, повторялъ онъ часто; а я этого не умѣю, да и деликатныхъ словъ не знаю. Давно, еще въ молодости моей, мнѣ очень понравилась было одна барышня, Софья Степановна, и жениться даже думалъ, да никакъ не могъ познакомиться. Однажды, на балѣ у уѣзднаго предводителя, подошелъ, я къ нимъ-съ: "Что -- говорю -- за прекрасная прическа у васъ, Софья Степановна; лихо изволили причесаться... А она мнѣ въ отвѣтъ: "Вы, господа кавалеры, что-то теперича ужъ слишкомъ дерзки стали; все комплименты говорите, а бырышни не должны никогда вѣрить кавалерамъ." Теперь, разумѣется, не осмѣлился-бъ я сказать подобное дѣвицѣ; но тогда я былъ не тотъ, что теперь, а кавалеръ -- мое почтеніе!... да-съ."
Въ одинъ прекрасный день Голубкинъ поѣхалъ навѣстить сосѣда своего, помѣщика Наума Ильича Буйволова, человѣка съ очень, очень крутымъ нравомъ. Голубкинъ засталъ послѣдняго въ саду, передъ самымъ домомъ, съ трубкой во рту и съ длиннымъ кнутомъ въ рукѣ, занятымъ дрессировкой своей лягавой собаки.
Взаимное отношеніе Голубкина и Буйволова было довольно странно. Раззоривъ свое имѣніе, Буйволовъ началъ распоряжаться имѣніемъ Голубкина какъ своей собственностію, не отдавая послѣднему никакихъ отчетовъ; а Голубкинъ считалъ за великую честь, что "они-съ, всѣмъ уѣздомъ уважаемый Наумъ Ильичъ, заботятся о немъ, какъ о родномъ братцѣ-съ."
-- Послушай, Никифоръ Ивановичъ, началъ послѣ продолжительнаго молчанія Буйволовъ, скажи на милость долго ли ты еще думаешь остаться холостякомъ? Отчего не женишься ты?
Этотъ неожиданный вопросъ испугалъ подобострастно сидящаго на кончикѣ стула Голубкина, и онъ съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на Буйволова.
-- Что вы, что вы, Наумъ Ильичъ!... Мнѣ-то жениться? это невозможно-съ, да и какая барышня захочетъ выйдти за меня.... Извѣстно-съ, женскій полъ народъ деликатный.
-- Ну, а я ручаюсь, что любая выйдетъ за тебя, лишь бы ты только захотѣлъ. Вотъ, хоть бы и моя дочь, Лиза, ужъ какая бойкая, да и та съ радостью....
-- Лизавета Наумовна?.... Что вы, что вы, Наумъ Ильичъ!... Невозможно-съ.
-- Знаешь, что я тебѣ скажу, Никифоръ Ивановичъ, ты трусъ, хуже зайца: боишься сдѣлать предложеніе; а хочешь, чтобы сама дѣвица сдѣлала его. Не такъ?
-- Оно точно, Наумъ Ильичъ, лучше, гораздо лучше.... Но трудновато. Лизавета Наумовна не могутъ сдѣлать этого.