-- Я-же не виновата, бабушка, что....
-- Виновата, кругомъ, на всѣ четыре стороны вино вата, говорятъ тебѣ! Срамота этакая!... Теперь ужъ прямо и на глаза никому не показывайся: весь городъ объ этомъ ужъ заговорилъ, продолжала съ отчаяніемъ бабушка; нѣтъ ни какого сомнѣнія, что тебя кто-нибудь изъ нашихъ знакомыхъ да видѣлъ. Этого ужъ нельзя избѣгнуть.... Я часто замѣчала, что стоитъ только нарядиться въ новое платье, или повстрѣчаться съ важной персоной на улицѣ, которая вамъ милостиво поклонится, вступитъ въ разговоръ съ вами -- и улицы пусты, люди, какъ на зло, попрячутся въ своихъ домахъ, даже позатворяютъ ставни, чтобы всего этого не видѣть, но случится-же, и то очень даже рѣдко, пройтись по улицѣ въ поношенномъ платьѣ, въ изорванномъ башмакѣ, да еще въ сопровожденіи человѣка, съ которымъ стыдно даже и знаться, то ужь навѣрное встрѣтишь знакомыхъ, цѣлую толпу гуляющихъ, обмѣривающихъ васъ взглядами съ изорваннаго башмака до старой засаленной шляпки.... да-съ, сударыня! Объ этомъ вы даже и не подумали. Ну что, если отецъ твой объ этомъ узнаетъ? Умретъ, умретъ отъ стыда!
-- Я все ему разсказала.
-- И его не хватилъ тутъ-же, на мѣстѣ -- кондрашка?
-- Напротивъ, бабушка; онъ сказалъ, что подобное можетъ случится со всякимъ.
-- Да; но не съ дѣвицей.
-- Отчего?
-- Оттого.... перестань, перестань, говорятъ тебѣ!
И оловянные глаза бабушки, походившіе очень на начищенныя пуговицы, болтающіяся на старомъ солдатскомъ мундирѣ этапной команды -- заблистали какимъ-то желтоватымъ свѣтомъ:
-- Но отецъ мой....