-- Я не разбирать дело приехала, -- заметила я наконец, -- а помогать в борьбе с эпидемией. Мое дело сторона, полечу, полечу и уеду, на что мне все это знать?
Писарь немного опешил.
-- Оно точно, если глядеть с одной стороны, -- сказал он неуверенно. -- Но с другой стороны -- назидательно. Не стерпело сердце, Валентина Сергеевна, так, кажется, ваше имя-отчество?
-- Валентина Семеновна,
-- Извините, пожалуйста, Валентина Семеновна. Не стерпело сердце, прорвалось. Я, Валентина Семеновна, человек горячий, не могу терпеть: что на уме, то и на языке.
Но после моего заявления он присмирел, и разговор наш замялся. Я встала, чтобы уйти. Писарь опять оживился, сделался любезен, жал мне руку, просил у них бывать. Жена его вздыхала. Я простилась и вышла. В голове у меня стоял звон от звука речей писаря. Я поспешила на въезжую, спросила себе холодной воды из колодца, умылась, причесалась, вытрясла платье и, расспросив, где живет акушерка, отправилась ее разыскивать.
Марью Руфимовну Сахарову я знала прежде. -- Мы вместе учились: сначала в гимназии, потом в фельдшерской школе.
Девочкой она была некрасива, угрюма, не общительна, постоянно уединялась от товарок и по целым часам сидела, забившись в уголок, и что-то думала. Если ее, бывало, потревожат в ее мечтаниях, она, обыкновенно невозмутимая, приходила в какое-то непонятное настроение: кричала, махала руками, дралась. У нас ее не любили, смеялись над ней, пожалуй, даже побаивались. Она своими непонятными странностями вселяла в нас, здоровых и молодых, тот мистический ужас, который производит человек с больным мозгом на человека здорового. Вырастая, она осталась все той же: так же избегала людей и любила мечтать по целым часам.
Наступили экзамены, всякому было до себя, потом нас всех точно ветром развеяло в разные стороны, и я потеряла Сахарову из виду. Года два тому назад я, получив место в Н-ском земстве, услышала, что в одном со мной уезде, даже в одном участке, служит фельдшерицей Марья Сахарова, но мне не случалось встречаться с ней. Каково же было мое изумление, что ее обвиняют в недобросовестном отношении к делу, я просто верить этому не хотела.
Квартиру ее я нашла скоро. Она жила у зажиточного крестьянина, который сдавал ей крошечную горенку, отделенную в их четырехоконной избе дощатой перегородкой. Я вошла в избу, заглянула за перегородку, везде было пусто. Комнатка Сахаровой была длинная и такая узкая, что еле повернуться было можно. В дальнем углу, у стены, стоял простой, некрашеный шкаф, в котором за зеленоватыми стеклами верхнего отделения виднелись пузырьки с медикаментами и несколько растрепанных книг. Постель, устроенная на досках, постланных на деревянных козлах, некрашеный стол и один стул --• вот и все убранство комнаты. Ни занавески на окне, ни зеркальца на стене, ни умывальника или полотенца, ничего, что указывало бы, что комната обитаема. Постель не убрана, подушка в красной кумачовой наволочке скомкана и брошена поперек кровати.