-- Спалишь ведь, спалишь ведь, греховодница, -- сердито закричала старуха... -- Нет тебе местов курить-то, окромя как в сене. Фу ты, греховодница, прости, господи, мое согрешение!
Старуха плюнула со злобой и ушла. Сахарова не шелохнулась, продолжая пускать изо рта дым.
-- Идите сюда вниз, Марья Руфимовна, -- сказала я, удивленная и раздосадованная. -- Ей-богу, неприятно стоять здесь, точно осаждаешь неприятельскую крепость. Узнали вы меня, что ли?
-- Я вас сейчас же узнала, -- медленно произнесла Сахарова своим глуховатым голосом. -- Вы все такая же.
-- И вы все такая же. Да идите же вниз. Право, неудобно разговаривать с вами, закинув голову назад.
-- Зачем же пришли, -- спросила Сахарова, -- если вам неудобно?
-- Вот уже полчаса как я кричу вам, что пришла по делу. Идите вниз, или я к вам наверх полезу.
-- Нет, лучше я сойду, -- невозмутимо сказала Сахарова, слезла по лестнице и протянула мне руку.
-- Ну, здравствуйте, -- сказала она, затягиваясь папироской. -- Мне сверху показалось, что вы все такая же, а вы постарели.
-- Да и вы также, -- заметила я, рассмотрев, как это такое знакомое мне лицо, не изменив черты, съежилось и точно подсохло. Теперь оно еще более, чем прежде, со своим большим ртом, плоским маленьким носом, огромными от худобы черными глазами и курчавой, похожей на шерсть, рыжей шевелюрой стало походить на мордочку маленькой обезьянки-капуцина. Вся она была такая маленькая, меньше, чем прежде, я ли выросла, или она съежилась и похудела, не знаю, но она мне показалась гораздо миниатюрнее, чем я ее помнила. Плечи узкие, грудь впалая, плоская, без бюста, руки крошечные, бледные и неспокойные. Мне вдруг стало ее нестерпимо жалко: такой она имела заброшенный вид в своем стареньком, грязненьком платьице, с былинками сена в растрепанных волосах.