-- Что же, -- сказала она глухо. -- Надо иметь мужество.
Я себе все это время твердила, что надо иметь мужество. Нельзя жить с сердцем труса. Но решиться было тяжело. Ответственность велика. Очень много ртов я должна накормить.
-- Она помолчала и сказала тихо: -- Вы счастливы, что у вас никого нет. Одиночество нелегкая вещь, но в такое время позавидуешь тому, у кого никого нет. Я с самого детства никогда не была свободной.
И она стала рассказывать про свою трудовую жизнь, и печально звучала эта повесть в тишине спокойной ночи.
Мы все остановились в учительском общежитии. Нюрочка прямо с пристани села на извозчика и помчалась разыскивать своих знакомых, но, должно быть, ее приняли не очень-то приветливо, потому что вечером она вернулась хмурая и огрызнулась на Фросю, которая сунулась к ней с вопросом. Мы приехали из первых и нашли свободные места, то есть пять кроватей наверху, в помещении девочек. Учителя размещались внизу, у мальчиков. На другой день утром нахлынула новая толпа новоприбывших, и пришлось не только поместиться по две на кровати, но занять места на полу. Впрочем, Нюрочка, всегда метившая стать в привилегированное положение, сумела отстоять свою кровать от покушений соседки и не пустила к себе даже маленькую, тоненькую Фросю. Она всегда так сильно чувствовала свое превосходство над остальными смертными, что невольно заставляла верить и других в свое право пользоваться особыми преимуществами.
Сначала среди массы незнакомых людей чувствовалась неловкость. Косились друг на друга, приглядывались. Потом все разбрелись: кто в город, кто по знакомым; но вечером общий ночлег в простой обстановке в общей спальной сблизил нас. Мы долго болтали, уже лежа в постелях, рассказывали свои семейные и служебные обстоятельства и на другое утро чувствовали себя, как среди подруг в общем дортуаре. Я приглядывалась к этой весело щебечущей молодежи и думала: "Они ли будут вершить дела?" И мне не верилось, чтобы изо всей этой истории вышло что-нибудь путное. Правда, были уже немолодые лица учительниц, на которые тяжелая жизнь положила отпечаток суровой озабоченности, но они держались в стороне, казались забитыми и погруженными в невеселые будничные заботы. Потом к чаю в нашу залу пришли учителя снизу. Большинство имело некультурный, одичалый вид. Женщины все же казались изящнее в своих ярких праздничных блузках и тщательных прическах. И, чего таиться, они казались развитее мужчин. Особенно меня злил учителек, которого я на масленице назвала Урией Типом. На его красном лице крупными каплями выступил пот. Невероятно высокий, жесткий, как лубок, бумажный воротник подпирал бритые щеки. Черный сюртук нелепого покроя сидел, как на вешалке. Особенно меня мучила и раздражала его глупая улыбка. Я чувствовала, что ненавижу его от всей души. "И этот тоже, -- думала я. -- Что он может понять, что он может чувствовать? Сидел бы дома и играл на гармошке Матаню".
Потом пришли кое-кто из остановившихся у знакомых. Они были уже в курсе дела, очень взволнованы всем, о чем наслышались, и одна, высокая, как жердь, немолодая учительница с темным испуганным лицом стала рассказывать. По ее словам, наш инспектор делал страшное давление на правление, которое наполовину состояло из учителей. Он желал, чтобы правление отменило собрание, он не допускал в правлении чтения доклада о правовом положении учителя, выработанного комиссией. Он призывал к себе учителей и брал с них честное слово, что они не пойдут на собрание и подпишут адрес.
Все учителя, состоявшие членами правления, не желая идти против своего прямого начальства, вышли из правления. Какими-то окольными путями он посадил туда человечка из своих, и другого, ничего не знавшего о делах, и составил себе большинство. Тогда он, собрав правление в 7 часов утра, чтобы не узнали те, кому ведать не надлежит, отменил собрание и разослал о том повестки, которые не дошли до уезда, но были получены в городе. Члены комиссии пошли войной на инспектора и решили, что собрание должно состояться во что бы то ни стало, так как отмена собрания незаконна. Дело осложнялось тем, что инспектор вошел с представлением к губернатору, и тот со своей стороны, найдя доводы инспектора правильными, не разрешил собрания.
Когда она кончила, все смотрели друг на друга пораженные. На лицах виднелось недоумение, разочарование. Кто-то воскликнул:
-- Из-за чего же мы ехали?