Я не выдержала.
-- Господа! -- крикнула я. -- Ничего нет страшного в частном совещании. За это в каталажку не упрячут.
В воздухе стоял беспорядочный гул. Рудицкий оперся руками на стол и громко разъяснял что-то столпившимся около него. Другие члены комиссии тоже что-то объясняли. Ничего нельзя было понять в перекрещивающихся между собой словах. Рудицкий опять стал стучать ложкой по стакану.
-- Господа, -- крикнул он, когда волнение несколько улеглось.--У нас, членов комиссии, требуют объяснений. Мы готовы их дать, но это невозможно при таком беспорядке. Я предлагаю, господа, выбрать председателя и устроить правильные прения.
Закричали:
-- Согласны!
-- Председателем Рудицкого.
Стали рассаживаться на стулья, На Подоконники. Многим пришлось стоять. За столом сел Рудицкий и два -- выбранные из числа учителей -- секретаря. Все приняло приличный вид. Голоса стихли. Рудицкий объявил заседание открытым.
Один из членов комиссии, Светлов, маленький, нервный, с детскими грустными глазами, с впалой грудью, стал докладывать о происшедшем, о работах комиссии по правовому положению учителя, о происках инспектора, который решил, что этого доклада он ни в каком случае не пропустит на общее собрание.
-- Самый главный вопрос в том, -- закончил он, -- чтобы мы в этом частном совещании решили, нужен ли нам доклад правовой комиссии или мы можем положить его под сукно еще на многие годы. Попросту сказать, вопрос сводится на то, нужны ли учителю какие-нибудь права или у него их и так достаточно, и такое ли теперь время, чтобы поднимать этот жгучий вопрос, или он настолько еще не созрел в наших головах, что мы можем со спокойным духом в настоящий важный, исторический момент, когда все поднимают голос за свои попранные права, отложить его в сторону.