Вы спрашиваете, зачем я остаюсь сельской учительницей, если жизнь так тяжела? Да, это вопрос и очень сложный. Тут много причин. Мне совестно говорить о себе лучше, чем я есть, выставляться в идеальном свете, хотя и идейная причина тут есть. Как ни урезана деятельность учителя, а все же она хоть немного плодотворнее и интереснее службы на телеграфе или телефонной барышни. В городе, сами знаете, какое огромное предложение труда, как трудно добыть работу получившему только среднее образование. Пить, есть надо, кров над головой и одежду на теле надо иметь, и для того, чтобы жить, нужна хотя бы иллюзия какого-нибудь полезного дела. Вот эту иллюзию дает мне мое учительство. Я ведь недаром говорила вам о волшебных снах и их значении для жизни. Когда я окончательно изверюсь в мою деятельность, что же мне останется в жизни? Но теперь этого не случится? Да? Прошли тяжелые времена? Пережита ужасная зима с метелями и морозами, даже без оттепелей. Теперь весна, везде весна. Ведь не оттепель? Да? Вы-то верите ли, что действительно старое не повторится? Вы все время стояли близко к течению, а я там, у маленького ручейка... Что играют музыканты? Что-то торжественное и грустное. Откуда это? Все равно не надо называть. Такие ночи два раза не переживаются.
Приобрела ли я доверие народа? Доверие людей приобретается не очень-то легко, а доверие народа в особенности.
Он очень чуток, этот загадочный народ, и доверяет только своим, а мы все же пришлые, со своими взглядами, со своей моралью, ему непонятной. Надо долго-долго пожить на одном месте, прежде чем начнешь приобретать это доверие, а там, хвать, что-то дошло до ушей начальства, что-то заподозрили, и вас переводят в новое место, и начинай снова сизифову работу.
Да. Я вам хотела рассказать про эту зиму, почему она была особенно тяжела, потом, как я попала на съезд, и все, что здесь пережила. Ах, как это трудно... С чего начать? Может быть, мы пойдем ближе к Волге. Вот здесь ветерок.
Во-первых, еще с осени я поссорилась с нашим попом. Он мне стал что-то выговаривать, я вспылила и наговорила много лишнего. У нас часто выходят истории из-за пустяков. У всех нервы издерганы. Батюшка -- это комок истрепанных нервов, к которым страшно прикоснуться. Он очень хороший человек, мыслящий, развитой, скептик в душе. Кажется, он прошел через тяжкий кризис сомнений и страстно, как утопающий за соломинку, ухватился за веру. Он верит неистово, может быть, оттого, что в глубине его души лежит страшное сомнение. Он бьет себя молитвой, обрядами, он нетерпим к другим и хочет, чтобы все казнили себя, как он. Я очень люблю его и всю семью, это единственное место, где можно поговорить и отвести душу. Ссора с ним была очень тяжела. Но там, на берегу ручейка, маленькие причины вырастают в большие события. Теряешь истинные представления о размерах. Лес заслоняет солнце.
Вместо того чтобы идти и помириться, я целую осень питала и раздувала в себе злобу на батюшку. Мне было тяжело и тоскливо. Но чем дальше шло время, тем менее казалось мне возможным помириться. Казалось, между нами с каждым днем расширялась пропасть. Чтобы заглушить тоску, я еще сильнее бросилась в занятия, старалась увлечься и в самом деле увлеклась чтениями народу.
Здесь, в городе, и слышу, мужик ничего не понимает, ничем не интересуется. Он не знает ничего даже о войне. Ах, какая это жестокая неправда! Как может он не интересоваться, когда его кровные, его дети, братья, отцы умирают на полях Ляояна и Мукдена? Мы с батюшкой пополам выписываем газету, и вот, с самого начала войны ко мне стали приходить мужики, просили почитать газету. И я читала. Однажды приходит старик Минай, седой как лунь, весь согнутый, упирается на подожок.
-- Что, дедушка, -- спрашиваю, -- и ты пришел газету послушать?
Ничего не ответил, только вздохнул. Потом, когда чтение кончилось, он и говорит:
-- Вот ты мне объясни, Раиса Павловна, люди вы умные, все знаете. Были допрежь сего войны. Француз с двунадесятью языками приходил, мы от него свою землю защищали, потом поляка усмиряли, чтобы инперию не бунтовал, горца замиряли, потом с туркой за веру сражались. А теперь за что? Второй год сражаемся, сколько денег просадили, сколько народу перепортили. За что? За рендательскую землю. На что мне она, Манджурия-то эта, что я сына должен на смерть посылать?