Я остановилась. Слезы текли у меня по щекам, и челюсти щелкали, как в лихорадке.
-- Батюшка, что же это такое?
-- Не понимаете? Еще не ясно?
-- Батюшка, я потрясена. Точно меня по голове дубиной ударили. Я ничего не понимаю. Что же это? Что же это? Мне казалось, что стены комнаты шатаются, пол ускользает из-под ног. Что-то случилось огромное, что перерезало жизнь надвое. Одним ударом повалило то прежнее, что считалось обычным миросозерцанием. Наступало новое. Какое? Страшное или хорошее? Помните, что мы, придавленные люди, ждем от неожиданного не радости, а только ужаса. Мы не смеем верить надежде:
-- Начало конца, вот что это, -- сказал батюшка.
И вот, подумайте, каково было жить между этими чтениями и чувствовать себя негодной щепкой, выброшенной на пустынный берег. Хоть бы кто взял эту щепку и бросил ее в ярко пылающий костер. Вспыхнула бы на секунду ярким светом, отдала бы все, что было в запасе света и тепла, и потухла навеки.
Подумайте, какое противоречие: желание сгореть в одну минуту и навеки и боязнь сделать хотя бы один шаг, выходящий из обыденной рутины. Тысячу раз был прав Чехов, когда показывал, какими ужасными кольцами и щупальцами обвила нас повседневная рутина, боязнь жизни, всего выдающегося.
На масленице ко мне съехались кое-кто из знакомых учителей и учительниц. Моя школа была больше всех в окрестности, семьи у меня не было, и ко мне собирались охотно.
Обыкновенно приезжали с гармониками, гитарами, устраивались хоровое пение, танцы. В криках, шуме и смехе мы хоть ненадолго забывали серенькую обыденщину.
И теперь приехали с инструментами и пытались повеселиться, но было что-то иное в общем настроении. Под робкие звуки гитары говорили о войне, о политике. Было что-то смутное, недоуменное. Вдруг Сергеев, учитель из села Озерок, встал среди комнаты.