Ты мотри, налево клади.
Они почти наткнулись на двух горячо разговаривавших людей. Один, сухопарый, с плутоватым, гладко выбритым лицом, на котором торчали жесткие усы, в пиджаке и круглой шляпе, был суходольский писарь. Другой был злополучный Фролка.
-- А ты и нырнул, -- сердито шипел писарь. -- Я на тебя надеюсь, а ты и слизнул. Ах ты, собачья морда. Я тебе как наказывал: как они загалдят Фатьянова, а ты и ори громче Морозова! Куда ты делся? Водку жрать умеешь. Куда ты делся, говори?
-- Да я, Семен Семеныч, лопни мои глаза, не сойди я с этого места... кричал, вот те крест, кричал. Громче всех кричал! Еще мне Николай Семеныч-то говорил: "Что ты так орешь, всю голову мне разломил". Значит, это я возле Николая Семеныча-то стоял. Ты его спроси, Николая Семеныча. -- Он улыбался, гнул голову набок и просительно заглядывал писарю в глаза.
-- Кого орал-то, щучья голова! Кого орал-то?
-- Морозова, разрази меня господи, Морозова!
-- Молчи, собачий сын, сам слышал, что Морозова, а как свои-то понаперли, так и сменился, -- Фатьянова закричал а потом и вовсе удрал.
-- Почуялось тебе, Семён Семеныч, ей-богу почуялось... Ты бы мне малость дал, Семен Семеныч. Вот я как для тебя старался.
Фролкина голова совсем склонилась набок, рот осклабился чуть не до ушей, а плутоватые глазки почти совсем исчезли. -- Старался, во как старался, Семен Семеныч. И как в гирле от этого самого крику пересохло -- и-и! И сказать нельзя. Обещал ведь, Семен Семеныч!
-- Как же, дал я тебе, держи карман шире! -- крикнул взбешенный писарь и, круто повернувшись от Фролки, едва не наткнулся на Родиона.