-- То-то, -- строго сказал Родион -- Мотри, чтобы как мир. Чтобы не сфальшивить, то есть.
-- Да уж это как надо быть, кум Родивон. А что водочки выпить...
Он почесал в затылке, все так же широко улыбаясь, и смотрел на кума своими добродушно-плутоватыми глазками.
-- То-то, мотри, -- подтвердил Родион и задергал лошадь, Фрол предупредительно стегнул ее кнутиком, назвав ее каторжной.
Иван Батяка сидел на облучке, согнув спину и повесив голову. К его прежним думам прибавилась новая, не менее тревожная: Родивон говорит, надо за мир стоять, мир не выдать. Но как стоять за мир, что ему для этого придется делать, Батяка решительно не знал. Он чувствовал на себе гнет какой-то неожиданно свалившейся обязанности, чувствовал, что нужно будет ее исполнить, для этого он и выбран миром, для этого он и шагает двадцать верст в Новотулку, оторвавшись от своих кирпичей. Но как совершится это стояние за мир? Что он, Иван Батяка, будет делать? Фролка говорит, писарь письмо получил. А Родивон говорит: Фатьянова шаровать, потому, что он завсегда застоит за мужиков...
Он решительно не знал, где стоит Фатьянов за мужиков и перед кем, Батяка не имел никакого представления о том, что такое гласный. Из хаоса новых идей, возбужденных словами Родиона, ясно выдавалась лишь одна: нужно потрафлять миру. Это был единственный просвет в том тумане, который наполнял голову Батяки.
"Эх, уж не трогали бы, -- безнадежно думал он, трясясь на облучке тележки. -- Куда нам по выборам-то. Впору со своими делами управиться".
Дорога пошла в гору. Лошадь убавила шаг, наконец, вовсе стала приостанавливаться. Батяка и Родион слезли с тележки и шли рядом. Фрол усердно понукал лошадь, пощелкивая кнутом. Широкая улыбка не сходила с его лица, глазки щурились, всматриваясь в даль. Ему казалось, что там, вдали, виднеется уже Новотулка с ее большим кабаком. Ему мерещилось обещанное Морозовым винцо. Эх, кабы поскорее. Опохмелиться бы. Дюже голова после вчерашнего трещит. Чудной этот кум Родивон. Зачем, вишь, он, Фролка, морозовское вино пил. Ему хорошо, куму-то. Когда захочет, тогда и выпьет. Ему и кабатчик в долг поверит, да он его и не пьет. А Фролке такая благодать редко достается.
-- Садитеся, что ли, -- крикнул он.
Мужики сели. Тележка взобралась на пригорок, и перед их глазами раскинулся обширный вид: степь постепенно понижалась к долине небольшой речки, Черненькой, которая змейкой вилась внизу, блестя на солнце рябой поверхностью.