Родион с большой улицы повернул в боковую и остановился у трехоконной избы. Он завел лошадь во двор и стал отпрягать ее, чтобы поставить к сену. Батяка отыскал бочку с водой, умыл лицо и руки, помолился, долго крестясь на видневшуюся колокольню церкви, сел на крылечко и, вынул из-за пазухи краюху зачерствелого хлеба, посолил ее и принялся завтракать, бережно отламывая кусочки и равнодушно посматривая на пустынную улицу, где копошились в пыли куры да белоголовый пузатый ребенок с высохшими ножками, грязной рожицей, заливаясь громким плачем.
Родион вышел из калитки и остановился при виде кричавшего ребенка.
-- Ишь, мать тебя забыла, сердешный, -- тихо проговори; он, подошел к окну избы и постучал. Из окна высунулась старушечья сморщенная голова.
-- Ребенка-то бросили, Матвеевна, -- сказал Родион.
-- Нянька его, стерва, -- зашамкала старуха, -- убегла знать, за иконами-то...
Мужики не слыхали продолжения ее слов. Они шли уже по улице к волостному правлению.
У правления стояла толпа, степенная, чинная. Мужики все больше старики, или пожилые, длиннобородые, с намасленными головами, в новых зипунах, а старшины в суконных кафтанах стояли небольшими кучками. Шел неторопливый говор. Знакомые подходили, здоровались, хлопая друг друга, по рукам, говорили о том, о сем, о засухе, о травах, о разных делах. Родион подошел к группе выборных из их Суходольской волости. Батяка не отставал от него.
-- Скоро, что ль, откроют? -- спросил Родион одного мужика.
-- Кто их знает, -- нехотя отвечал тот. -- Списки, говорят у них не готовы. Посулились в десять часов открыть, а теперь двенадцатый. А ты их тут жди...
Время шло. Солнце перевалило за полдень. Крестный ход возвратился из поля, колокола радостно зазвонили, загудели, а мужики все еще ждали. Сход не открывали. Изредка в раскрытом окне правления показывалось толстое озабоченное лицо новотульского волостного писаря Бычкова. Он делал рукой знак какому-нибудь старшине. Тогда тот поспешно утирал полой кафтана вспотевшее лицо и исчезал в дверях правления.