Потомъ я досталъ свою половину дублона и, глядя прямо въ глаза паннѣ Маринѣ, передалъ ее ей.
Панна Марина страшно поблѣднѣла и конвульсивно вздрогнула. Ни одного звука не сорвалось съ ея помертвѣвшихъ губъ, только судорожно раскрытые зрачки ея глазъ неподвижно глядѣли на меня и, казалось, гипнотизировали, какъ глаза кобры-капеллы.
Мы сложили обѣ половины. Никакихъ сомнѣній быть не могло. Они сошлись, точно монета была переломлена вчера. Братъ моей бабушки, несомнѣнно, былъ женихомъ бабушки панны Марины.
Наступило молчаніе.
-- То панъ естесь тенъ самы руски офицеръ, ктурего очекивала моя бабуся.-- сказала она.-- Въ такимъ разѣ пуйдзьмы съ панемъ до ней, конечне. Чи добже?
И тутъ она, судорожно захлебываясь, стала мнѣ говорить, что ее въ местечкѣ почему-то считаютъ вѣдьмой, что и ея бабушку за уединенный образъ жизни прославили колдуньей, что даже Сталь, ея умный и образованный Сталь, противъ этихъ постоянныхъ посѣщеній кладбища.
Уже начало смеркаться, когда, наскоро повязавъ косынку, она повела меня на кладбище.
Я всегда очень любилъ жилище послѣдняго упокоенія и во время своихъ путешествій всегда посѣщалъ ихъ съ большой охотой и любовью. И тутъ я ничего не имѣлъ противъ этой экстравагантной экскурсіи на поклонъ къ легендарной бабушкѣ.
Особенно интересны эти запущенныя, старыя католическія кладбища, съ причудливыми старинными крестами, со своеобразно покривившимися оградами, съ поросшими плющемъ могилками и неизмѣнными распятіями, съ шкаплежами у полуразвалившихся входныхъ воротъ.
Издали уже можно было замѣтить, что на одной изъ колоннъ воротъ кладбища, куда мы направлялись, семейство аистовъ свило себѣ уютное гнѣздо и только собиралось расположиться на покой. Эмблема жизни надъ мѣстомъ вѣчнаго упокоенія...