Вотъ они, ничѣмъ нескрашенные ужасы войны!.. Въ воздухѣ стояла ужасная, подавляющая масса стоновъ. Налѣво стонетъ безъ сознанія раненый въ голову; рядомъ другой -- въ полномъ сознаніи -- громко жалуется на боль; впереди кличетъ тебя несчастный, прося глотокъ воды; направо -- раненый въ животъ жестоко страдаетъ оттого, что не можетъ выпустить жидкость, его распирающую... Кого напоивъ, къ кому направивъ сестру или врача, я, совершенно удрученный, подавленный, вошелъ домой.
Каюсь, видъ раненаго японца въ своемъ кэпи среди всѣхъ этихъ мукъ мнѣ былъ непріятенъ, и я заставилъ себя подойти съ нему. Это, конечно, глупо: чѣмъ онъ-то виноватъ въ страданіяхъ нашихъ солдатиковъ, съ которыми онъ ихъ раздѣляетъ! -- но ужъ слишкомъ душа переворачивается за своего, родного...
Сергѣй Васильевичъ привезъ извѣстія, подтверждавшія наше отступленіе съ доминирующей горы, -- опять, казалось, ничѣмъ не вызванное и непонятное.
Поспавъ часа четыре -- пять, мы, проснувшись, были удивлены затишьемъ. Какъ будто и войны нѣтъ. Яркое солнце озаряло вашъ милый садикъ, гдѣ не было видно крови и не слышно было стоновъ, кругомъ царили тишина и, казалось, полный миръ. Сергѣй Васильевичъ рѣшилъ, что мнѣ непремѣнно нужно поѣхать отыскивать новыя мѣста для перевязочныхъ пунктовъ сѣвернѣе Ляояна, сталъ отчаянно торопить меня, а когда я уѣхалъ (верхомъ, конечно), послалъ за мной еще Михайлова съ цѣлымъ штабомъ: уполномоченнаго, студентовъ и санитаровъ съ флагами Краснаго Креста.
Какъ прогулка, поѣздка была очень пріятной. Въ ближайшей деревнѣ я нашелъ прелестную усадьбу богатаго китайца, окруженную каменной стѣной, съ хорошими фанзами, чистыми дворами, садиками и огородами. Мы всѣ съѣхались къ ней и на ней сошлись: ее выбралъ бы и каждый изъ насъ въ отдѣльности, тѣмъ болѣе, что другой такой и не было въ деревнѣ. Отпустивъ домой весь лишній персоналъ, Михайловъ поѣхалъ со мной на 101-ый разъѣздъ, -- конечная цѣль нашего путешествія, верстахъ въ двѣнадцати отъ Ляояна. Занявъ и тамъ нѣсколько смежныхъ фанзъ, мы зашли къ будущимъ сосѣдямъ, врачамъ дивизіоннаго лазарета, гдѣ нашли старыхъ знакомыхъ и выпили чайку. Казалось, миръ продолжался, несмотря даже на орудійные выстрѣлы, которые стали изрѣдка долетать до васъ со стороны Ляояна. Вотъ прошелъ мимо васъ товарный поѣздъ. Съ ранеными? Нѣтъ, почти пустой, съ чьимъ-то скарбомъ. Значитъ, раненые не прибываютъ, -- слава Богу! Еще поѣздъ, -- опять безъ раненыхъ. Должно быть, пассажирскій, потому что съ классными вагонами, тоже почти пустой. Въ одномъ изъ товарныхъ вагоновъ замѣчаемъ нашего правителя канцелярія, который уже дня два назадъ сложилъ ее и дневалъ и ночевалъ на ней въ товарномъ вагонѣ. Весело раскланялись и ѣдемъ еще искать помѣщеній, -- такъ какъ Сергѣй Васильевичъ просилъ занять всѣ свободныя фанзы. Поражаемся, однако, что подходятъ все еще и еще поѣзда, устанавливаясь цѣпью одинъ за другимъ на пути, за невозможностью проѣхать.
-- Да вѣдь это отступленіе, -- догадывается Михайловъ. -- Ляоянъ очищается!
На поѣздѣ, остановившемся на разъѣздѣ, замѣчаю врача одного изъ земскихъ отрядовъ и подъѣзжаю къ нему.
-- Что дѣлается въ Ляоянѣ?-- спрашиваю.
-- О, станція обстрѣливается, одной сестрѣ Харьковскаго отряда ноги оторвало, врача ранило. Все вывозится.
Этого и слѣдовало ожидать. Отступая на переднюю линію вашихъ фортовъ (а ихъ было, если не ошибаюсь, три вокругъ Ляояна), мы еще далеко не отдавали города, но, очистивъ доминирующую гору, мы передали ее японцамъ и тѣмъ поставили себя подъ разстрѣлъ. Говорятъ, будто на этой горѣ утромъ появился японецъ съ бѣлымъ флагомъ. Пока у васъ разсуждали, стрѣлять въ него или нѣтъ, онъ скрылся, а вслѣдъ за этимъ непріятель поднялъ на гору свою артиллерію и началъ васъ громить.