Я согласился съ нимъ, но такъ въ бесѣду и не съумѣлъ вовлечь...
Мы пріѣхали въ Мукденъ въ третьемъ часу утра, и мнѣ вспомнился Берлинъ: такая же свѣжесть сырого воздуха, пропитаннаго запахомъ угольнаго дыма, какая встрѣчаетъ тебя, когда осенью рано утромъ пріѣзжаешь на вокзалъ "Фридрихштрассѣ"...
Тяжелое впечатлѣніе произвела на меня на этотъ разъ станція: давно ли, когда я былъ въ послѣдній разъ въ Мукденѣ, это была "резиденція", содержавшаяся въ образцовомъ порядкѣ, съ строго опредѣленными дорожками, по которымъ разрѣшалось ходить, и то непремѣнно мимо часового, который ночью безъ пропуска не позволялъ пройти, а теперь на станціи шумъ и гамъ, на самой платформѣ стоятъ какія-то повозка, ходятъ лошади, попирая все былое благоустройство... "Такъ -- представилось мнѣ -- безцеремонно попираютъ теперь наши недруги и ихъ друзья нашу честь, нашу славу, которой еще такъ недавно должны были оказывать благоговѣйное и боязливое уваженіе". Я испытывалъ ощущеніе, будто эти колеса двуколокъ на станціи всей тяжестью стали прямо на мою душу.
Мы шли съ д-ромъ А., который великолѣпно и самоотверженно, совершенно забывая себя, работалъ на всѣхъ эвакуируемыхъ станціяхъ, принося огромную помощь мнѣ и пользу больнымъ, и который сопровождалъ раненыхъ въ одномъ поѣздѣ со мной; за нами слѣдовалъ санитаръ съ тюками перевязочнаго матеріала. Сдавъ больныхъ и раненыхъ госпиталямъ, мы разыскивали палатки "Краснаго Креста", гдѣ намъ были приготовлены ночлегъ и закуска. Но намъ неправильно объяснили расположеніе ихъ, и мы долго тщетно бродили въ темнотѣ въ самомъ мрачномъ расположеніи духа. Боясь потерять во мракѣ санитара, А. время отъ времени окликалъ:
-- Санитаръ съ мѣшкомъ!
-- Здѣсь!
-- Санитаръ съ мѣшкомъ!
Наконецъ, я не могъ выдерживать больше этого мрачнаго напряженія и, расхохотался надъ этимъ методическимъ новомъ "санитаръ съ мѣшкомъ" и надъ вашимъ комическимъ плутаніемъ между "трехъ сосенъ". А. тоже расхохотался, но у меня то былъ не смѣхъ, а слезы. Онѣ переполнили мою душу и уже готовы были вырваться изъ глазъ, если бы я не удержалъ своего истерическаго смѣха. Какъ могли мы сдать Ляоянъ, какъ могло это случиться, зачѣмъ это было нужно?! Я считалъ это невозможнымъ, и тяжело было это переживать...
Потерявъ надежду найти наши палатки и потерявъ вмѣстѣ съ тѣмъ въ концѣ концовъ и санитара, мы вернулись на станцію, чтобы немного закусить. Она была полна такого же несчастнаго, иззябшаго, удрученнаго, взволнованнаго народа, какими и мы съ А. явились. Къ намъ присоединился военный врачъ О., совершенно продрогшій и пришибленный, -- онъ, всегда пышащій энергіей и бодростью физической и душевной. Тяжелая, мрачная ночь...
Было часовъ пять и совсѣмъ свѣтло, когда мы вышли съ А. со станціи и увидали наши палатки совсѣмъ рядомъ съ ней.