-- Попадусь къ вамъ подъ ланцетъ, попадусь!-- какъ будто я подвелъ подъ него какія-то мины, и онъ, попавшись, имѣетъ только удовольствіе меня въ нихъ обличить.
Прапорщикъ запаса -- совершенно несчастный человѣкъ: служилъ, поддерживалъ старуху-мать и, кромѣ глубочайшаго отвращенія къ войнѣ, имѣетъ не менѣе глубокое убѣжденіе, что будетъ въ первомъ же бою убитъ. Онъ очень хорошо играетъ на роялѣ, но до того разстроенъ, что, поигравъ, выбѣгаетъ изъ вагона-ресторана, будучи не въ силахъ владѣть собой.
На какой-то станціи покупаю я открытки; ко мнѣ подходитъ офицеръ, идущій съ эшелономъ, нѣсколько навеселѣ, и спрашиваетъ:
-- На войну, докторъ, идете, или съ войны?
-- Я туда ѣду.
-- За нами, значитъ, -- мрачно протянулъ онъ, и я почувствовалъ въ его тонѣ тотъ же оттѣнокъ раздраженія и отчаянія, что и въ "ланцетѣ" генерала.
По счастію, солдаты идутъ совершенно въ другомъ настроеніи -- молодцами, бодрые, всѣмъ довольные, объ одномъ только просятъ: "нельзя ли газетъ?" -- и расхватываютъ ихъ съ голодной жадностью и искренней благодарностью. Святые, вѣрующіе люди! Какъ же намъ-то не вѣрить?!
Чита. 1-ое марта 1905 г.
Сейчасъ прочелъ всѣ послѣднія телеграммы о паденіи Мукдена и объ ужасномъ отступленіи нашемъ къ Телину. Не могу передать тебѣ своихъ ощущеній... Просто стонъ, громкій стонъ вырвался у меня изъ груди, и отчаяніе охватываетъ меня. Нѣтъ, рѣшительно чего-то намъ не хватаетъ, чего-то у насъ недостаетъ: у японцевъ, оказывается, и планы лучше, и силы больше, и стойкость -- тоже. Отчаяніе и безнадежность охватываютъ душу... что-то будетъ теперь у насъ въ Россіи... Бѣдная, бѣдная родина!!
Харбинъ. 8-ое марта.