Хоръ заключаетъ трагедію торжественной пѣсней, предостерегая слушателей отъ самоослѣпленія и тщеславной суетности:
"Мудрость выше всего; счастье первое въ ней.
И боговъ оскорблять намъ не должно ни въ чемъ.
А надменная рѣчь горделивыхъ людей
Судьбы страшную казнь призываетъ на нихъ,
И въ лѣтахъ наконецъ
Они учатся мудрыми быть"...
§ 51. Основной мотивъ греческой трагедіи составляло религіозное вѣрованіе грековъ въ могущество судьбы, загадочной и таинственной силы, которая управляла дѣяніями людей и боговъ. Борьба съ нею выше силъ человѣческихъ и всегда гибельна для смертнаго; поэтому интересъ греческой трагедіи заключается не въ исходѣ борьбы, а въ психологическихъ подробностяхъ ея. Эта величавая идея рока, смутно напоминающая христіанское вѣрованіе въ провидѣніе, особенно грозно и неумолимо выступала въ трагедіяхъ Эсхила, потрясая благоговѣйнымъ ужасомъ умы и сердца зрителей. Сообщить трагической борьбѣ болѣе естественный характеръ, чаще усматривая причины ея въ страстяхъ и дѣйствіяхъ человѣка, нежели въ произволѣ слѣпого случая -- это заслуга Софокла. Окончательное-же просвѣтленіе трагедіи отъ мрачныхъ вліяній судьбы принадлежатъ Эврипиду. Скептикъ и реалистъ, онъ хотѣлъ изображать людей такими, каковы они въ дѣйствительности. Для этого онъ лишилъ трагическую борьбу тѣхъ преувеличенныхъ размѣровъ, съ какими являлась она у Эсхила и, порой, у Софокла, сумѣвъ разглядѣть ея причины только въ человѣческомъ сердцѣ; такимъ образомъ у Эврипида идея судьбы смѣняется идеей страсти. Зато въ его трагедіяхъ нѣтъ той простоты и стройности развитія дѣйствія, которыми такъ плѣняютъ насъ Эсхилъ и Софоклъ: у него узелъ драматической интриги иной разъ до того запутанъ, что не можетъ быть разрубленъ иначе, какъ только помощью машины; напр., въ трагедіи " Медея " эта чародѣйка, лишенная возможности уйти изъ Коринѳа, взлетаетъ на крылатой колесницѣ. Такая насильственная развязка чрезъ вмѣшательство бога или какой-нибудь сверхъестественной власти -- у грековъ называлась ἀπὸ μηχανῆς (= "отъ машины"), у римлянъ -- deus ex machina (= "богъ изъ машины").
Герой, изнемогающій въ непосильной борьбѣ съ судьбою, не можетъ ни страдать. Страданіе есть второй мотивъ трагедіи; оно должно возбуждать въ насъ: 1) страхъ за самихъ себя, доказывая намъ, что всѣ люди повинны страданіямъ, и 2) опасеніе за лицъ близкихъ намъ, т. е. состраданіе. Такое искусственное возбужденіе страха и состраданія видомъ чужого, вымышленнаго бѣдствія очищаетъ въ насъ двѣ послѣднихъ страсти отъ примѣси себялюбія: мы сострадаемъ герою пьесы, кто-бы онъ ни былъ, безъ отношенія къ мѣсту и времени. Въ этомъ-то очищеніи и заключается нравственно-воспитательное значеніе трагедіи. Но для возбужденія страха и состраданія нужно, чтобы героемъ пьесы былъ не какой-нибудь "рыцарь безъ страха и упрека" и не сплошной злодѣй, а человѣкъ самый обыкновенный, такъ какъ въ первомъ случаѣ, по словамъ Аристотеля, "переходъ отъ счастія къ злосчастію и не ужасенъ, и не жалостенъ, а только возмутителенъ; во-второмъ -- нѣтъ ни страха, ни состраданія, ибо послѣднее возможно къ незаслуженно-страдающему, страхъ-же чувствуемъ мы только за равнаго намъ".
Присутствіе хора въ греческой трагедіи обусловливало тѣ особенности ея, которыми она такъ рѣзко отличается отъ нашей современной драмы. Обыкновенно хористы изображали престарѣлыхъ гражданъ, чьи взвѣшенныя и осмотрительныя рѣчи невольно внушали къ себѣ полное довѣріе. Лишь въ исключительныхъ случаяхъ хоръ состоялъ изъ женщинъ, напр., въ " Трахинянкахъ" Софокла -- изъ дѣвушекъ города Трахипы. Помѣстясь въ орхестрѣ, на ступеняхъ ѳимелы {Для объясненія этихъ терминовъ скажемъ нѣсколько словъ объ устройствѣ греческаго театра. Онъ не имѣлъ кровли,-- представленія давались подъ открытымъ небомъ и днемъ. Основною формою всѣхъ греческихъ театровъ служилъ полукругъ (около 180°), раздѣленный на три неравныя части: сцену, орхестръ и сидѣнья для публики.