-- Только чорту извѣстно, чего онъ не можетъ сдѣлать, промолвилъ Таральдъ, насупивъ брови.
Ему было стыдно своей безцѣльной вспышки, но онъ не считалъ совмѣстнымъ съ своимъ достоинствомъ сознаться, что онъ былъ не правъ.
-- Этимъ ученымъ молодцамъ нельзя довѣрять, дитя мое, продолжалъ онъ тономъ серьёзнаго протеста:-- не безопасно давать имъ волю дѣлать, что имъ вздумается. Я слышалъ, что одинъ такой ученый жилъ въ прошлое лѣто въ западномъ приходѣ у Ларса Норби. Онъ все бѣгалъ по окрестностямъ съ мѣшкомъ и молоткомъ и совалъ свой носъ во всѣ разсѣлины утесовъ. Во все время, пока онъ жилъ на фермѣ, домовой шалилъ тамъ безъ умолка. Три коровы пали, рыжая лошадь околѣла, цыплятъ стало корчить. Ни въ чемъ не было удачи бѣдному фермеру. Я говорю тебѣ, дитя мое, Господь не любитъ, чтобы люди совали свой носъ въ его игру и учили его ходить съ козыря или съ простой карты. Вотъ въ чемъ дѣло. Если мы этого молодца не спустимъ, ты увидишь, какому длинному ряду несчастій мы подвергнемся.
Между тѣмъ, Морисъ, не желая подслушивать этого разговора, вошелъ въ домъ, и отецъ съ дочерью продолжали бесѣдовать наединѣ. Конечно, въ глазахъ Ельси опасенія старика были не безъ основанія, и положеніе, въ которое они были поставлены обстоятельствами, казалось ей очень затруднительнымъ. Она соглашалась, что всѣ ученые были люди предосудительные, но настаивала на томъ, что Фернъ, внѣшность и личныя качества котораго невольно ее очаровывали, былъ исключеніемъ изъ общаго правила. Она была убѣждена, что такой добрый человѣкъ не могъ рѣшиться на столь нечестивое дѣло и совать свой носъ въ тайны Божіи. Таральдъ долго ворчалъ, чтобы поддержать свое достоинство, но въ концѣ-концовъ сдался, и молодая дѣвушка поставила на своемъ. Она добилась отъ отца позволенія сказать гостю, чтобы онъ остался и не придавалъ слишкомъ большого значенія словамъ, сказаннымъ съ-горяча. Такимъ образомъ произошло примиреніе. Фернъ пріостановилъ укладку своихъ вещей и снова принялся за свои предосудительныя наблюденія надъ тайнами природы.
Спустя недѣлю, Морисъ гулялъ вечеромъ по берегу, смотря съ любопытствомъ, какъ крестьянскіе мальчики багрили форель въ ближнемъ ручьѣ. Солнце только нырнуло за горныя вершины, и прохладныя, синеватыя сумерки окутали широкую мирную долину. Воздухъ былъ такъ чистъ и живителенъ, что дышатъ имъ казалось роскошью. Факелы рыболововъ мерцали тутъ и тамъ за тощими стволами березъ и по временамъ освѣщали красноватымъ заревомъ листву, принимавшую фантастическій сѣро-зеленый цвѣтъ. Величественная тишина этой сцены произвела глубокое впечатлѣніе на Ферна; въ глубинѣ его сердца проснулось какое-то новое, странное чувство, словно въ этихъ горахъ, фьордахъ и ледникахъ было что-то для него свое, близкое, родное. Онъ внезапно полюбилъ окружавшую его природу, и когда въ послѣдующіе годы онъ вспоминалъ о Норвегіи, то впечатлѣніе этой ночи всегда воскресало въ его памяти. Въ открытую дверь хижины пробивался лучъ свѣта отъ домашняго очага и, падая на бѣлый берегъ, слегка освѣщалъ средину длинной сѣти, которая была растянута для сушки на кольяхъ. Уставъ ходить, онъ присѣлъ на бревно у двери и устремилъ глаза на блестѣвшіе вдали ледники.
Пока онъ тутъ сидѣлъ, изъ хижины вдругъ раздался глухой, словно изъ могилы, голосъ.
-- Я вижу книгу, запечатанную семью печатями, говорилъ этотъ голосъ:-- двѣ печати уже сломаны, а когда третью сломаютъ, то все покроется мракомъ... и произойдетъ великое бѣдствіе.
-- Не говорите этого, Гуритъ, промолвилъ другой голосъ, въ которомъ слышалась дѣтская мольба (Фернъ тотчасъ узналъ Ельси):-- Богъ такъ могучъ и милостивъ; онъ можетъ разогнать мракъ, и все снова будетъ свѣтло. Я, кажется, ничего не сдѣлала дурного въ послѣднее время, а отецъ очень добръ, хотя иногда и говоритъ дурныя слова, но онъ не имѣетъ злого намѣренія и...
-- Помолчи, дитя, прервалъ ее первый голосъ: -- ты ничего не понимаешь, и благо тебѣ. Но написано: "И за грѣхи отцовъ отвѣтятъ дѣти до третьяго и четвертаго поколѣнія".
-- Какъ страшно!