Слѣдующая сцена, съ которой намъ приходится имѣть дѣло -- актъ II, сц. 2. За неимѣніемъ достаточныхъ доказательствъ намъ пришлось оставить вопросъ о первой сценѣ акта II нерѣшеннымъ. Но тутъ все совершенно ясно принадлежитъ Марстону. Въ стихѣ 109 встрѣчается форма "Ilion"; во всѣхъ 213 стихахъ этой сцены имѣется всего восемь риѳмъ, число очень не большое для Марстона, но слишкомъ большое для конца третьяго Шекспировскаго періода. Стихъ:
"The seas and winds, old wranglers, took а truce"
былъ уже цитированъ. Марстонъ подражаетъ Марло въ прославленіи Троиломъ красоты Елены:
"Не brought а Grecian queen whose youth and freshness
Wrinkles Apollo's"
и
"She is а pearl
Whose price hath launched above а thousand ships
And turned crowned Kings to merchants".
Первое мѣсто имѣетъ безспорное сходство съ картиной, ранѣе приведенной изъ "Antonio and Mellida" -- "in wrinkle of his brow", но въ части "Histriomastix", написанной Марстономъ мы встрѣчаемъ еще болѣе близкую параллель ему въ мѣстѣ характерномъ для Марстона. Это-то и есть тонъ свойственный Марстону, пока онъ слѣдуетъ своимъ собственнымъ инстинктамъ. Онъ былъ способенъ на лучшее, но оно таилось въ немъ, какъ искра въ кремнѣ; оно не показывалось безъ удара, какъ сказалъ Терситъ объ остроуміи Аякса. Джонсонъ далъ ему необходимый толчекъ, и Марстонъ сразу занялъ свое надлежащее мѣсто,-- очень приличное, если и не изъ первыхъ,-- среди современниковъ Шекспира. Мѣсто изъ Марло, которое было у Марстона на умѣ, когда онъ написалъ второе извлеченіе, встрѣчается въ Фаустѣ, актъ V, сц. 3: