Онъ очень удивился, видя царицу такою болѣзненною и тоскующей. Въ Римѣ говорилось -- и какъ-же при этомъ скрежеталъ Антоній!-- что на берегахъ Нила живется блистательнѣй и веселѣе чѣмъ когда либо: наслажденье за наслажденьемъ, безумныя празднества за празднествами и -- о вѣроломство!-- любовь за любовью.
Онъ исполнилъ свое посольство. Клеопатра безмолвно стояла передъ нимъ. Когда-же онъ сталъ оправдывать, пытался утѣшить, -- царская кровь вспыхнула и заговорила въ ней, она согласилась съ римскимъ посломъ.
День спустя, она позвала своихъ строителей. На томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ, восемь мѣсяцевъ тому назадъ, отъѣзжавшій далъ ей послѣднее лобзанье, изъ плитъ темнаго порфира воздвигалась теперь громадная гробница.
Каждый день приходила сюда царица надзирать за работами. Но взоръ ея лишь скользилъ надъ гробницей и надъ волнами морскими, устремляясь къ той точкѣ небосклона, гдѣ нѣкогда -- исчезъ ея пурпурный стягъ.
V.
Тріумвиръ сочетался бракомъ. Знатнѣйшая изъ женщинъ отдала ему руку -- и тѣмъ поставила Антонія въ глазахъ Рима на прежнее мѣсто. Ея строгой красотѣ, всесвѣтной дани уваженія, благородству ея образа мыслей -- даже онъ дивился, ощущая нѣкоторое успокоеніе въ томъ, что можетъ назвать все это своимъ. Въ шумной драмѣ его жизни насталъ эпизодъ какъ нельзя болѣе непохожій на прежніе -- но въ самомъ несходствѣ этомъ таилось нѣчто умиротворящее и привлекательное. Отъ перваго брака съ Фульвіей у него былъ сынъ, къ судьбѣ котораго до сихъ поръ онъ питалъ почти полное равнодушіе. Октавія, сама не подарившая его наслѣдникомъ, ввела этого мальчика въ домъ отца -- какъ нѣчто новое, внезапно удостоенное признанія. Она взрастила и воспитала его, какъ истая римлянка, какъ нѣкогда Корделія своихъ І'ракховъ -- и такимъ образомъ заставила мужа ощущать отеческія гордость и надежды. Словомъ, римская семейная идиллія, наставшая вслѣдъ за египетской вакханаліей, на время остепенила волненіе крови въ тріумвирѣ и содѣйствовала возстановленію хотя отчасти прежнихъ силъ его духа.
На время! Развѣ такое прошлое, какъ у этого мужа призваннаго стать на землѣ полубогомъ, могло быть забыто? Какъ ни вѣялъ на него римскій воздухъ новымъ честолюбіемъ, какъ ни возстановляла Октавія давно утраченное имъ общее уваженіе -- онъ уже не могъ быть прежнимъ Антоніемъ. Онъ заваливалъ себя правительственными дѣлами всякаго рода, приходилъ во всевозможныя столкновенія съ народомъ, принуждалъ себя играть роль заботливѣйшаго главы семейства -- и все-же кралъ у дѣлъ правленія, кралъ у своихъ приверженцевъ, кралъ у своей семьи каждый выпадавшій ему часокъ уединенія. Въ удаленномъ покоѣ, куда не проникалъ ни одинъ звукъ изъ внѣшняго міра, лелѣялъ онъ въ себѣ цѣлой міръ воспоминаній, средоточіемъ которыхъ была сказочная красавица береговъ Нила. Что-то охватывало его тамъ, словно мягкими жаркими объятьями, словно разливался вокругъ упоительный запахъ цвѣтовъ, губы его горѣли лихорадочнымъ огнемъ, тяжело смыкались и рдѣли его вѣки, точно съ роду невѣдомыя ему слезы готовы были хлынуть потокомъ. И когда кроткая красота Октавіи появлялась въ этомъ затишьи -- удивительно-ли, что онъ, пробуждаясь отъ грезъ, глядѣлъ на нее какъ на мраморное божество, вызывающее молитву, а не жажду обладанія?
Впрочемъ, онъ совершилъ и великое дѣло. Секстъ Помпей, сынъ низверженнаго Цезаремъ Помпея, стоялъ въ главѣ значительнаго войска и еще значительнѣйшаго флота, грозя тріумвирату Октавіана, Антонія и Лепида. Особенно страшенъ былъ онъ съ моря. Онъ препятствовалъ ввозу хлѣба въ Римъ -- и громадному городу предстоялъ голодъ. Народъ ропталъ, угрожало возстаніе. Антоній, по прежнимъ отношеніямъ стоявшій къ противнику ближе Октавіана, предотвратилъ враждебное столкновеніе переговорами, не ронявшими римскаго достоинства. Бѣдствіе междоусобной войны было отклонено, и пышныя празднества, данныя другъ другу примирившимися, скрѣпили ихъ соглашеніе.
Около того же времени возобновленъ былъ раздѣлъ римскаго міра. Востокъ остался за Маркомъ Антоніемъ въ прежнихъ границахъ. Онъ порѣшилъ управлять своими владѣніями изъ Аѳинъ. Мѣсяцемъ позже, флотъ, долженствовавшій доставить его и Октавію въ Пирей {Аѳинская пристань.}, вышелъ изъ устьевъ Тибра.
Западъ скрылся позади его. Снова повѣяло на него благораствореннымъ воздухомъ Востока. Снова плылъ онъ къ своей погибели. Греція встрѣтила его съ восторгомъ. Но душѣ его были чужды эти радостные клики; она вся погружалась въ то прошлое, на почву котораго онъ ступилъ теперь,-- а сдѣлать это прошлое вновь настоящимъ... Тутъ онъ взглянулъ на Октавію и впервые понялъ, что уваженіе можетъ быть совмѣстно съ ненавистью. И могло-ли это имѣть иной исходъ? могла-ли красота весталки, могъ-ли возвышенно-строгій разумъ римлянки надолго удержать за собою побѣду въ борьбѣ съ воспоминаніями и чарами этихъ странъ -- въ борьбѣ за обладаніе тѣмъ человѣкомъ, который даже въ Римѣ, посреди волненій и занятій дѣлами правленія, не могъ вполнѣ быть самимъ собою,-- тогда какъ здѣсь каждый звукъ, каждый порывъ вѣтерка шепталъ ему о восторгахъ, послѣдовавшихъ за первымъ его посѣщеніемъ Аѳинъ? Правда, Октавіи еще разъ представился случай помирить между собою мужа и брата, такъ какъ союзникамъ грозила новая размолвка. Но что ему было до Рима? Онъ едва поблагодарилъ ее за самопожертвованіе. Оно все сильнѣй и сильнѣй угнетало ему душу невыносимымъ бременемъ, крѣпче и крѣпче стягивала прежняя неизъяснимая сила свои путы вокругъ попавшагося въ ея сѣти. Тенета стали такъ тѣсны, что онъ пересталъ уже биться въ нихъ. Онъ только поднималъ руку и потрясая грозилъ ею небу. Что разлучало его съ прошлымъ? Гдѣ эти препятствія, которыхъ нельзя устранить?