Тотъ едва слышно отвѣтилъ:
-- Вонъ изъ Греціи -- вонъ изъ объятій Октавіи... И когда Антоній молча пожалъ ему руку, шепнулъ,-- въ объятья...
-- Клеопатры! воскликнулъ тріумвиръ, и указывая на паруса, напрягаемыя перемѣнившимся вѣтромъ, прибавилъ:-- развѣ ты не видишь, что такъ угодно самимъ богамъ?
Между тѣмъ боги, волю которыхъ обезумѣвшій тріумвиръ прозрѣлъ въ порывахъ сѣвернаго вѣтра, повидимому перемѣнили намѣреніе. Попутный его желаніямъ вѣтеръ перешелъ въ бурю. Гроза, предвозвѣщенная дальними молніями, разразилась -- и трирема Антонія, чуть не въ дребезги разбитая, къ утру выброшена была малоазіатскій берегъ. Въ этомъ грозный повелитель ужъ конечно не умѣлъ прочесть высшей воли. Онъ признавалъ божественное знаменіе лишь въ тѣхъ случаяхъ, когда оно не противорѣчило демону, овладѣвавшему его сердцемъ. Въ Ефесѣ, собравъ потерпѣвшихъ крушеніе своихъ спутниковъ и велѣвъ чинить пострадавшія суда, онъ написалъ на клочкѣ пергамента: "Маркъ Антоній до наступленія осени пробудетъ въ Тарсѣ Киликійскомъ". Этотъ свитокъ онъ какъ какъ-бы шутя сунулъ въ руку Макробію, а тотъ, не требуя дальнѣйшихъ приказаній повелителя, даже не простясь съ нимъ, къ вечеру плылъ уже въ открытомъ морѣ. За ужиномъ тріумвиръ его хватился. Онъ спросилъ о любимцѣ, и узнавъ объ его отъѣздѣ на югъ, только прошепталъ: "развѣ я посылалъ его? Это боги ведутъ его въ Египетъ".
Онъ и самъ не зналъ, что и сколько могъ возлагать на рамена боговъ.
Онъ отправился въ Тарсъ. Какія воспоминанія встрѣтили его тамъ, какія надежды окрыляли каждое движеніе его души! Безцѣльно влачилъ онъ время въ киликійскомъ городѣ, не придумывая даже оправданій этому новому медленію, новому бездѣйствію. Загадкою былъ онъ для всѣхъ. Не спѣшить къ легіонамъ, требовавшимъ, его появленія во главѣ воспомогательнаго войска, было явною измѣною Риму,-- а между тѣмъ они тщетно призывали его. Правда, онъ послалъ имъ подкрѣпленія, но недостаточно сильныя, да еще подъ началомъ неспособныхъ предводителей. Самъ-же оставался въ Тарсѣ и проводилъ время на дворцовомъ крыльцѣ, посматривая на югъ, не вынырнутъ-ли съ краю небосклона наподобіе пурпурныхъ лебедей паруса Клеопары. Три года прошло съ тѣхъ поръ, какъ она посѣтила эти берега. Ему-же казалось, точно это вчера только было. Каждый камень, который они попирали ногою, каждый кустарникъ, цѣплявшійся за ея одежды, каждая струйка рѣчная, носившая ихъ, -- все говорило объ ней. Письма Октавіи, извѣщавшія о тоскующей вѣрной супругѣ и объ успѣхахъ его сына, бросалъ онъ не читая. Наконецъ, даже не велѣлъ пускать къ себѣ на глаза ея гонцовъ, или хотя въ нѣсколькихъ словахъ докладывать ему объ нихъ. Такъ, мало помалу, вторично спускался онъ въ объятья прежняго губительнаго блаженства -- и часъ конечной гибели былъ уже не далекъ.
Солнце клонилась къ закату. Тріумвиръ только-что вернулся съ бѣшеной скачки верхомъ вдоль по морскому берегу. Тѣмъ не менѣе, онъ все-таки спросилъ:-- не приходило-ли кораблей на пристань за наше отсутствіе?
-- Только одно торговое судно изъ Финикіи.
-- Объ этомъ ужь докладывали мнѣ шесть часовъ тому назадъ. Съ чѣмъ?
-- Драгоцѣнный грузъ пурпура, ковровъ и Сидонскихъ тканей. Хозяинъ, родомъ изъ Египта, молитъ о дозволеніи предстать предъ лицо твое и похвалиться своимъ товаромъ.