-- Антоній! простонала она надорваннымъ голосомъ -- и съ распростертыми объятіями упала на каменный полъ, на которомъ покоилось его тѣло.
Настало слѣдующее утро.
Царица все еще была въ гробницѣ. Она сидѣла въ ослѣпительномъ уборѣ. На щекахъ еще виднѣлись слѣды засохшихъ слезъ. У ногъ ея стояла золотая плетеная корзина, наполненная розами. Нѣжная зелень вдругъ зашевелилась въ ней, приподнялась; что-то прошелестило подъ нею, словно вешній вѣтерокъ взыгралъ въ листьяхъ. Еще шелестъ -- легкое шипѣніе -- вдругъ изъ пурпура розъ выгибаясь развертывается черное кольцо, -- поднимается влажная змѣиная головка.
Царица мрачно усмѣхается. Въ этой усмѣшкѣ и безконечная скорбь и безконечная радость. Улыбкой этой она поминаетъ своего Марка Антонія, божественныя празднества, которыя онъ для нея затѣвалъ, богатыя области, которыми онъ отдаривалъ ее за страстный шепотъ и ласки. Охладѣла теперь расточительная десница; тотъ же, кто сокрушилъ ее, стоитъ у воротъ. Она ждетъ гонца, котораго послала къ нему съ вопросомъ: сулитъ ли онъ ей вѣнецъ или оковы? Но вотъ и онъ. Языкъ его долго не повинуется ему, когда царица велитъ говоритъ. Собравшись съ духомъ, онъ черезъ силу произноситъ:
-- Холодно дрогнули углы жестокосердо-стиснутыхъ губъ его по прочтеніи твоего письма. Онъ промолчалъ; но въ грозныхъ тучахъ его чела прочелъ я участь, тебя ожидающую.
-- Какую же? воскликнула царица.-- Но довольно! Римскій орелъ затѣмъ опускаетъ здѣсь крылья, чтобы въ сокровищахъ Египта почерпнуть силу для новыхъ пареній къ побѣдамъ. Знаетъ онъ, твердо знаетъ, что я, въ осмѣяніе его Запада, на одномъ празднествѣ Марка Антонія, носила вотъ въ этихъ волосахъ то, что дважды купило бы весь его Римъ. О, алчность! Но пусть -- я дамъ за себя выкупъ, какого не давалъ еще ни одинъ царь. Готовьте жертвенники, пусть заклубится къ небу дымъ, -- но не внутренности жертвенныхъ животныхъ тащите на сожженіе новому божеству -- а гекатомбы золота.
Она прервала свою рѣчь. Взоръ ея остановился на лицѣ посланнаго, глядѣвшаго на нее со страхомъ и страданіемъ.
-- Но... что съ тобою? Зачѣмъ ты протягиваешь ко мнѣ руки? Какіе ужасы таятся еще за твоими устами? Открой мнѣ все -- я не казню тебя. Смерть онъ изрекъ мнѣ? или ему надо выкупъ и меня въ придачу? Мало того, зловѣщій? А! понимаю... теперь -- разверзайся земля!
Всѣ фибры въ ней напряглись оскорбленной гордостью, негодованіемъ, злобнымъ смѣхомъ. Она продолжала:
-- Живымъ трофеемъ были бъ я угодна ему, надменному побѣдителю съ мѣднымъ челомъ -- не такъ ли? Въ подобранной одеждѣ, какъ рабыня, въ вѣнцѣ фараоновъ на обезчещенной главѣ, предстоитъ мнѣ идти впереди его побѣдной колесницы? Мнѣ, передъ которою весь Востокъ склонялся челомъ во прахъ? Клянусь Ниломъ, хитеръ тотъ мозгъ, что породилъ подобные замыслы! Заковать въ цѣпи ту руку, которую цѣловалъ нѣкогда Цезарь, полубогъ твоего Рима,-- эту руку, когда Антоній умащалъ ее всѣми благовоніями Аравіи,-- вотъ чего захотѣлъ ты, Октавіанъ, побѣдитель и глупецъ!