-- Всему свѣту извѣстно, что Маркъ Антоній чтитъ небожителей. Имя, которое я заимствовала у богини, давало мнѣ увѣренность, что ты встрѣтишь меня пріязненнымъ взглядомъ.
-- Заимствовала? страстно перебилъ онъ,-- она должна быть у тебя въ долгу то, за что ты ею одолжалась. Ты лищь возвратила себѣ свое достояніе. Боги вновь сходятъ на землю, царица, -- къ чему имъ занимать свою сущность?
-- Это твои слова, не мои. О, мой тріумвиръ, что остается Рожденной отъ пѣны морской, кромѣ блаженной покорности вѣщимъ рѣчамъ грознаго Владыки войнъ! Да, ты правъ, боги сходятъ на землю -- да будетъ же наше время временами боговъ!
И голосъ ея звучалъ музыкой при этихъ словахъ, не совсѣмъ ясныхъ, но разнѣживающихъ мужское сердце.
Не звонко-веселою трелью жаворонка лился этотъ голосъ; онъ походилъ на соловьиную пѣснь, приглушенную далью, страстную какъ въ послѣдніе дни весны, предъ замолканіемъ....
Чудный день смѣнился дивною ночью. Весь дворецъ, за исключеніемъ нѣсколькихъ неказистыхъ покоевъ удержанныхъ для себя тріумвиромъ, былъ предоставленъ египетской царицѣ. Опочивальню ей отвели въ помѣщеніи, выходившемъ на море. По ту сторону этого моря, вѣдомой ей, простиралось ея царство. Ея царство, лѣтъ за одинадцать унаслѣдованное отъ отца, четыре года спустя полученное въ подарокъ отъ Цезаря, а семь часовъ тому назадъ отвоеванное у Марка Антонія. Семь часовъ тому совершилось второе великое торжество въ ея жизни. За семь лѣтъ передъ тѣмъ, самъ Цезарь, всемогущій владыка Рима, явился на берега Нила, намѣреваясь у юной царицы, тяжущейся съ братомъ своимъ за вѣнецъ, отнять ея царство. Вмѣсто того, онъ загостился тамъ на цѣлые мѣсяцы, опутанный сѣтями вѣнчанной чародѣйки, пренебрегалъ побѣдами ради ея улыбокъ -- и вдругъ возвѣстилъ міру, что египтянка родила ему сына, Цезаріона. Наслѣдникомъ, котораго не могли дать ему римлянки, въ довершеніе полноты его счастія подарила его первая красавица Востока. Прощаясь съ Египтомъ, онъ оставилъ его двадцатилѣтней царицѣ съ прибавкою цѣлыхъ провинцій.
Семь лѣтъ протекло съ тѣхъ поръ. Красота Клеопатры достигла зенита. Съ этимъ соединялся блестящій даръ женственной прелести. Каждое движеніе ея было запечатлѣно поцѣлуемъ граціи, осанка поражала совершенствомъ изящества и величія. Даже сильнѣйшія проявленія страстей не могли исказить разлитаго въ ней благородства. Высокій санъ ея сказывался не только въ каждой чертѣ лица, отъ каждой складки ея одежды вѣяло величествомъ. Притомъ она превосходила всѣхъ женщинъ умѣньемъ и навыкомъ сводить съ ума мужчину. Глаза ея горѣли пожирающимъ пламенемъ. Темные и свѣтящіеся въ одно и то же время, они ежеминутно мѣнялись въ цвѣтѣ: обращаясь къ небу, сіяли чистѣйшею синевой этого южнаго неба; скользя по зелени садоваго дерна, вспыхивали искрящимся блескомъ изумруда; покоясь на темныхъ предметахъ, загадочно мерцали, словно сама ночь разстилала въ нихъ глубоко-таинственный покровъ свой. Уста ея, съ одинаковой непринужденностью выражавшія неудержимую веселость и строжайшую недоступную сдержанность, казалось были на то и созданы, чтобы навѣки лишать разсудка тѣхъ, кого удостоятъ поцѣлуя. Очаровательнѣйшее лукавство, трогательнѣйшая мольба слабой женщины, самыя увлекательныя остроты и опьяняющіе звуки необузданной страсти -- все это въ равной степени присуще было божественнымъ устамъ. Но сверхъ того, Клеопатра владѣла однимъ несравненнымъ даромъ. Она не только сама была красавицей -- она умѣла возвысить до красоты все, что ее окружало. Весь свѣтъ порицалъ ея расточительность, но всѣ причуды ея были запечатлѣны благородствомъ и поэзіей. Съ дѣтства привыкла она не знать желаній, которыхъ нельзя было бы тотчасъ же удовлетворить. Подданные ея трепетали передъ малѣйшей морщинкой на челѣ ея; за малѣйшую улыбку предавали себя на распятіе. Она ни въ чемъ не встрѣчала себѣ отказа, никогда не слыхивала противорѣчія. Казначеи охотно допускали безмѣрную роскошь, которой окружала себя царица. Этой роскошью она заявляла свое повиновеніе тому великому закону, который повелѣваетъ украшать бытіе, потому-что этимъ оно облагороживается. Царица и владѣтельница неисчислимыхъ богатствъ, она такъ и поступала, преобразивъ свою жизнь въ поэму, гдѣ будничное являлось сказочнымъ, неслыханное -- обыденнымъ.
Сегодня свершилось второе великое торжество въ ея жизни. Она очень хорошо знала, что собственно предстоитъ ей. Она такъ хорошо понимала это, что держала соглядатаевъ даже за обѣденнымъ столомъ и въ опочивальнѣ враждебнаго ей воителя. И все же рѣшилась на борьбу. Правда, что тріумвиръ не укрылся бы шлемомъ и панцыремъ отъ того всеоружія, которое было въ ея распоряженіи. И вотъ, она побѣдила. На что ни взглянетъ она -- все предвѣщало ей торжество. Надо лишь довершить коварствомъ сирены то, что начато ея обаяніемъ. И однакожь, не одна гордая радость побѣды заставляла ее вспыхивать яркимъ румянцемъ. Еще выше вздымалась грудь и гораздо сильнѣе билось сердце при мысли о томъ воинѣ съ богоподобнымъ челомъ, который встрѣтилъ ее на берегахъ Кидна,-- при мысли о томъ, что воинъ этотъ и Маркъ Антоній тріумвиръ -- одно и то же лицо!
Безмолвно сидѣла она въ своей опочивальнѣ, на рѣзномъ изъ слоновой кости креслѣ съ высокою спинкою. Шея и плечи царицы были обнажены. Вмѣсто низпавшей одежды ихъ затопили волны распущенныхъ волосъ. Ира, когда-то подруга дѣтскихъ игръ, нынѣ наперсница, опрыскивала эти волосы нардомъ изъ золотаго сосуда коринѳской работы. Молча, по примѣру своей повелительницы, медленно и заботливо расчесывала она ихъ гребнемъ, предварительно погруженнымъ въ благовонную мазь.
Вдругъ царица отбросила назадъ темный ливень волнистыхъ кудрей и, схвативъ руку наперсницы, воскликнула порывомъ: