-- Как ты думаешь, что случилось?
-- Я не скажу тебе, что думаю, не буду подливать масла в огонь. Если что-нибудь случилось в Инагофе, то я тайным образом постараюсь разведать об этом. Но пока я не узнал, в чем дело, мы должны делать вид, будто ничего дурного не подозреваем. Гартман! -- Один из слуг приблизился, и хозяин Блумберга отъехал с ним немного в сторону.
-- Гартман, ты парень сметливый и надежный. Поезжай вслед за рыцарем, только так, чтобы он тебя не заметил. В Инагофе, должно быть, случилось что-то особенное, высмотри хорошенько, что это такое и принеси мне известие. Я вполне на тебя полагаюсь!
-- Вы узнаете, хозяин, все, как будто сами там были. -- Гартман удалился поспешно, и так как он был именно тот человек, который способен исполнить ловко тайное поручение, шпионство его имело лучший успех, нежели то было желательно для душевного спокойствия обитателей Кремцова.
Инагоф была большая мыза с хлевами, амбарами и жилым домом, маленькое оборонительное место, защищавшее как неймаркскую и польскую границу, так и судоходную Ину. Здесь наблюдали также за платежом денег за провоз, устроенный на верхнем течении реки. Вследствие этого Инагоф был окружен стеной, находившейся, правда, в плачевном состоянии, и снабжен толстой, четырехугольной сторожевой башней, имевшей внутреннее сообщение с жилым домом, который к ней прислонялся.
В эту башню, в верхнем этаже которой находились две большие светлые комнаты, поместили Сару прошедшею ночью и снабдили ее всеми удобствами, которые могли только сыскать супруги Юмниц в такое короткое время.
Утром перед своим отправлением в Кремцов, чтобы возвестить хозяину прибытие испанки, Николас еще раз наказал своей Лизе отправить земледельцев на этот день подальше на работу, чтобы никто из них не увидел Сары и не мог что-либо насплетничать. Сару он также убедительно просил не выходить из башни до приезда рыцаря.
Все это было исполнено и разоблачение стало бы невозможным, если бы не простодушие Сары и искусное шпионство Гартмана.
После многолетних странствий, среди ужасов войны, иметь, наконец, возможность жить до конца своих дней, под кровлею ее покровителя и друга, которого она любила так, как только может любить женщина, в жилах которой текла пылкая, южная кровь -- представлялось Саре таким великим, невыразимым счастьем, что она не в состоянии была совладать с радостными чувствами, наполнявшими ее сердце. Заботясь об интересах Леопольда и об исполнении его желаний, она весь день оставалась в своей комнате. Но в своем блаженстве она не могла удержаться, чтобы не сбросить с себя отвратительную маску, которую нужда и опасность принудили ее носить, и не нарядиться в честь любимого господина так же богато, как некогда в доме Эбенезера.
Завидев рыцаря, спускавшегося с высоты в сопровождении Юмница, она поспешно растворила окно и, заставив развеваться на воздухе кашемировую шаль, служившую ей вместо пояса, закричала в пылком восторге: