Наконец, у одного из них терпение лопнуло. Повозмущавшись довольно громко в кругу своих единоверцев, он подошел к Ахмету и, скрестив руки на груди, низко ему поклонился.
-- Раб твой спрашивает тебя, господин, долго ли еще намерен ты слушать крики и хохот этих необрезанных собак?
Ахмет посмотрел е величайшим равнодушием на разгорячившегося мусульманина, вынул изо рта трубку и, пустив клуб дыма, произнес:
-- Ты кто такой?
-- Гассан иль Асгер, иерусалимский купец.
-- А я кто?
-- Ты, Ахмет, знатный эмир! Великий бей, правитель Рамлы и Яффы, властвующий над морем и сушей!
-- Ты верно сказал! Итак, ты, Гассан, будучи купцом, продавай, обманывай и наживайся! Я же, Ахмет-бей, исполняю, что повелел мне господин мой, Свет вселенной! Ты оставайся при своем занятии, я же останусь при своем. Если бы эти иноземцы заплатили тебе за позволение болтать и смеяться на их лад, ты бы не только позволил это в твоем доме, благодарил бы Аллаха за счастливый денек. Я же не возьму от них платы, потому что как смех, так и плач даются человеку в свое время. Прошу тебя, не мешай ни им, ни мне в моем размышлении!
-- Алла керим! В таком случае, желаю, чтоб им скорее пришлось плакать и печалиться и чтоб душа их в день суда вошла в тело свиньи! -- С этим добрым пожеланием Гассан воротился к своим товарищам и шепотом начал с ними советоваться касательно немецких пилигримов, причем обнаружились враждебные намерения фанатичного купца. Наши же друзья были слишком заняты своим разговором, чтобы обращать внимание на то, что делалось вокруг них.
До сих пор бей оставался совершенно спокоен и не обращал внимания на разговор франков, но, услышав слово Каиро, в особенности имя святого Саида, столь священное для каждого мусульманина, он подозвал к себе малорослого Шабати, нанятого иноземцами в Триполи, чтобы служить им переводчиком.