-- Эти письма, господин Вольфганг, говорят сами за себя, -- начал Ланге. -- Было бы несправедливо сомневаться в них, мы совершили бы преступление, если бы отвергли добро, исходящее из могущественных рук, хотя в помощи их мы и не убеждены вполне! -- Знаете ли вы, кого мы теперь представляем? Мы, подобно двенадцати апостолам, должны отвергнуть Иуду и обращать всех язычников на путь истины. Пусть всякий из нас помнит это и поступает сообразно своему предназначению. Мы обещали друг другу согласие, теперь же каждый может действовать по своей воле и делать добро по своим силам!
-- Я думаю так же, -- сказал Мансфельд.
-- Это -- самое верное, сбить общего врага на всех пунктах! Вас, Губерт, зовет Оранский. Идите и принесите ему новое известие. Вы оба, Вольфганг и Давид, идите в Австрию и проложите там широкий путь к свободе. Но не забудьте сказать императору, что если под его пурпуром действительно скрывается свободное слово, то это слово не должно залиться кровью его единоверцев в Нидерландах и во Франции. Я останусь в Германии, буду повсюду разглашать об императорском посольстве и примером Максимиллиана пристыжу шмакальденских господ! Воистину, им лучше было бы всем лечь в Лохайской долине, чем сидеть спокойно теперь, когда даже Максимиллиан гораздо великодушнее их!
-- Да будет так! Да здравствует император! Да здравствует навсегда Оранский! Лютер и Кальвин, Цвинглий и Меланхтон! Единство и свет! Свобода и мир!
Все бросились друг другу в объятия.
Они разделились на несколько групп и оживленно толковали еще о многом.
Леопольд сбежал вниз, несколько минут он хотел побыть один, чтобы привести в порядок свои мысли и чувства. Внизу в сенях стояли слуги графа и разговаривали. Боковая дверь, которую он не заметил при входе, была отворена и вела в сад, великолепно освещенный вечерней зарей.
-- У вас с собой моя лютня, любезный Маркварт?
-- Конечно, господин. Я взял ее, когда мы вошли сюда. -- Графский слуга подал инструмент Леопольду. Он вынул лютню из чехла и поспешил в сад.
Сад был весь залит светом! Красным отливом заходящих лучей были окрашены зеленые листья. Жаворонки весело распевали. Еще при входе Ведель заметил группу высоких деревьев с тонкими и острыми листьями, как иголки. Таких деревьев он еще не видел. Эти деревья образовали круглую площадку, на ней были наложены камни, а на них находились высокий стул, кафедра и скамейки. Это был храм под открытым небом! Яркие лучи едва проникали в темную чащу листьев, а вечерний ветер тихо колебал верхушки этих исполинов, как будто вся природа шептала благодарственную молитву. Леопольд воодушевился и сел на стул. Снова явилась у него в воображении колбетцкая солнечная женщина и он вспомнил, что он Ведель! Он запел.