Жизнь вмѣстѣ съ Шелли имѣла на умъ Байрона одно изъ сильнѣйшихъ и глубочайшихъ вліяній, къ которымъ онъ былъ такъ воспріимчивъ. Наибольшее впечатлѣніе на Байрона произвели личность и міровоззрѣніе Шелли. Первый разъ въ своей жизни Байронъ стоялъ лицомъ къ лицу съ умомъ, для него совершенно незнакомымъ и свободнымъ отъ всякихъ предразсудковъ. При всей своей геніальной способности усваивай, все то, что согласовалось съ его натурою, ему только на половину удалось овладѣть и литературнымъ образованіемъ, и философіей, и онъ въ большинствѣ случаевъ руководился болѣе симпатіями, нежели убѣжденіями. Шелли предсталъ предъ нимъ теперь, какъ истый жрецъ гуманизма, пламенѣвшій одушевленіемъ и не терзавшійся никакими сомнѣніями. Разсѣянная жизнь въ лондонскихъ салонахъ и сокрушающій гнетъ тяжелой доли Байрона тревожили его душевный покой и но давали ему много размышлять надъ метафизическими вопросами и о преобразованіи человѣчества; онъ былъ слишкомъ занятъ самимъ собою. Теперь же, въ тотъ именно періодъ своего поэтическаго развитія, когда въ немъ стало утихать его собственное я, онъ встрѣтился съ умомъ, который крестилъ его огнемъ. Душа его всецѣло отдалась новому вліянію; это вліяніе легко можно прослѣдить въ цѣломъ рядѣ стихотвореній, написанныхъ имъ за это время. Многія пантеистическія идеи, высказанныя имъ въ III-ей пѣснѣ "Чайльдъ Гарольда", несомнѣнно, болѣе чѣмъ на половину обязаны своимъ появленіемъ разговорамъ съ Шелли, въ особенности то чудное мѣсто (III, 100 etc.) о всемогущей любви, какъ духѣ природы, что у Шелли выражается въ ученіи о любви и красотѣ, какъ мистическихъ силахъ, разлитыхъ по всему міру. Въ одной изъ своихъ тогдашнихъ замѣтокъ въ записной книжкѣ онъ даже до того далеко заходитъ въ своемъ шелліевскомъ пантеизмѣ, что чувство, которое охватываетъ Кларенсъ и Мельори (сцена изъ "Новой Элоизы" Руссо), называетъ чувствомъ высшаго порядка, какъ симпатію съ единою страстью; "это", говоритъ онъ,-- "чувство о существованіи любой въ самомъ высокомъ и самомъ широкомъ значеніи этого слова и о нашемъ собственномъ участіи въ ея благодати и славѣ; это -- великій принципъ вселенной, который воплощенъ здѣсь въ болѣе поэтическомъ образѣ, чѣмъ гдѣ бы то ни было, и въ которомъ мы безсознательно принимаемъ участіе и теряемъ свою индивидуальность, проявляя себя въ красотѣ цѣлаго". Внѣшнее вліяніе Шелли легко усмотрѣть въ сценѣ духовъ въ "Манфредѣ" и особенно въ третьемъ актѣ этой драмы, переработанномъ но его совѣту. Наконецъ, "Каинъ" никогда бы не носилъ въ себѣ той печати, которая лежитъ теперь на этомъ произведеніи, если бы Шелли не принялъ прямаго участія въ этой мистеріи, или если бы Шелли совершенно вычеркнуть изъ жизни Байрона.
Оба поэта побывали вмѣстѣ въ Шильонѣ и его окрестностяхъ, и тутъ Байронъ встрѣтилъ второе сильное впечатлѣніе, впослѣдствіи весьма плодотворно подѣйствовавшее на него,-- впечатлѣніе, произведенное на него альпійскимъ хребтомъ. Для него, еще такъ недавно дышавшаго удушливою атмосферою лондонскихъ гостинныхъ, было чрезвычайнымъ удовольствіемъ спокойно наслаждаться созерцаніемъ вѣчныхъ снѣговъ, любоваться горами, гордо поднимающими свои головы надъ людской суетой. Его предшественникъ, Шатобріанъ, ненавидѣлъ Альпы: ихъ величіе дѣйствовало подавляющимъ образомъ на его тщеславіе; Байронъ же, наоборотъ, среди нихъ чувствовалъ себя, какъ дома. "Манфредъ", поэтическое достоинство котораго именно и слѣдуетъ искать въ томъ, что драма эта есть собственно альпійскій ландшафтъ, и притомъ, ландшафтъ безподобный, возникъ непосредственно изъ этихъ картинъ природы. Тэнъ крайне рѣзко отозвался, сказавъ, что альпійскіе духи въ "Манфредѣ" только театральныя божества; но Тэнъ, когда писалъ это, еще не зналъ Швейцаріи. Нигдѣ природа такъ не напрашивается на олицетвореніе, какъ здѣсь. Даже обыкновенный туристъ чувствуетъ къ этому нѣкоторое поползновеніе. Я помню, какъ однажды вечеромъ, я, стоя на Риги-Кульмъ, любовался на прекрасныя озера у подошвы горы и на небольшія облачка, тянувшіяся вдали внизу надъ ихъ зеркальною поверхностью. Вдругъ, съ самой окраины небосклона, скатился небольшой бѣлый облачный шаръ. Минуту спустя, когда онъ достигъ Пилата, онъ превратился въ огромный слой тумана. Съ неимовѣрною быстротою распространился онъ по небу и края его облачнаго плаща раскинулись на нѣсколько миль по обѣ стороны. Туманъ этотъ спустился затѣмъ на поверхность озеръ, окутали" своей пеленою зубцы скалъ, горные хребты, проникъ въ глубокія пропасти, затѣмъ еще развернулъ свои края, поднялся клубами, подобно дыму къ небу, свинцомъ упалъ на города, поглотилъ всѣ краски и разлился всюду сѣрымъ мрачнымъ свѣтомъ. Бѣлизна снѣга, зелень деревьевъ, тысячи разнообразныхъ цвѣтовъ и тѣней,-- все это въ одинъ мигъ исчезло, слилось въ однообразную массу. Взоръ, который только что еще свободно парилъ надъ неизмѣримою поверхностью, теперь оказывается неотступно прикованъ къ безобразной массѣ, которая съ быстротою и силою міроваго тѣла въ его первобытномъ состояніи летѣла на зрителя. Казалось, небесное воинство, сотни тысячъ воздушныхъ всадниковъ въ сомкнутыхъ колоннахъ, на крылатыхъ, безмолвныхъ коняхъ, вихремъ несутся, безпрепятственно и безслѣдно истребляя все на своемъ пути, подобно азіятскимъ ордамъ или гуннамъ Аттилы. Житель сѣвера, при видѣ подобной картины, невольно вспоминалъ о нашествіи варваровъ. Въ ту минуту, когда облако достигало края Кульма, стоявшіе внѣ его теряли други" друга изъ виду и одинъ за другимъ исчезали въ этомъ облакѣ, которое плотно охватывало каждаго своею густою влагою, замыкая уста и тяжело ложась на грудь.-- Картины природы такого рода послужили Байрону матеріаломъ для сценъ, въ которыхъ духи являются Манфреду. Наброски изъ дневниковъ поэта, одинъ за другимъ, перешли въ его поэму, и нерѣдко выраженія въ ихъ первой, бѣглой редакціи гораздо пластичнѣе, чѣмъ въ поэмѣ, куда они впослѣдствіи переходили.
Но какъ ни плодотворны были прогулки Байрона вмѣстѣ съ Шелли, ихъ все-таки съумѣли до нѣкоторой степени отравить. Туристы, ихъ земляки, но давали имъ нигдѣ покою своимъ любопытствомъ и съ невѣроятнымъ нахальствомъ проникали въ домъ къ Байрону. Если ихъ почему либо но принимали, то вооружившись длинными подзорными трубами, они располагались для своихъ рекогносцировокъ гдѣ нибудь на берегу озера или на дорогахъ, взбирались на заборы, подкупали прислугу, гондольеровъ, чтобы вывѣдать отъ нихъ какой-нибудь скандальчикъ. Байронъ и Шелли живутъ-де съ двумя сестрами,-- вотъ первая сплетня, пущенная въ ходъ, и чѣмъ больше народная молва превращала обоихъ поэтовъ въ воплощенныхъ дьяволовъ, тѣмъ сплетни эти становились гнуснѣе и гнуснѣе. Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что, когда Байронъ однажды вошелъ въ гостинную г-жи Сталь, жившей въ Коппэ, одна благочестивая старушка, мистрисъ Гервей, писательница англійскихъ романовъ, при видѣ его, упала въ обморокъ, "словно увидала она, говоритъ Байронъ,-- самого сатану".
Если мы хотимъ понять настоящую причину теперь уже для насъ смѣшного ужаса, который внушала личность Байрона, то намъ придется обратиться къ распространившейся въ Англіи о немъ клеветѣ, о которой онъ узналъ впервые только здѣсь, на берегу Женевскаго озера. Это была клевета, которую преподнесла свѣту г-жа Бичеръ-Стоу якобы со словъ лэди Байронъ, "въ то время какъ небесное сіяніе покоилось на воздушномъ челѣ этой дамы",-- исторія о преступной связи Байрона съ его сестрой, мистрисъ Лэй. Исторія эта, въ точеніе года, превратилась у лэди Байронъ въ idée fixe, такъ что она, какъ свидѣтельствуетъ объ этомъ появившаяся въ 1869 году книга "Медора Лэй", не постыдилась дочери, Августы Лэй, обратившейся къ ней за помощью по причинѣ стѣсненныхъ обстоятельствъ, и объявила ей, что она дочь не полковника Лэй, а лорда Байрона и его сестры. При этомъ г-жа Байронъ сказала, что она будетъ постоянно заботиться о ной, а впослѣдствіи, разумѣется, оставила ту на произволъ судьбы. Объ этомъ обвиненіи Байронъ, покидая Англію, или зналъ очень мало, или совсѣмъ ничего но зналъ. Онъ съ трудомъ читалъ всѣ статьи, направленныя противъ него. Самъ онъ говоритъ: "Только спустя довольно долгое время послѣ моего отъѣзда, извѣстили меня объ отношеніяхъ ко мнѣ и сплетняхъ моихъ враговъ. Мои друзья должны мнѣ многое сказать, о чемъ скрывали отъ меня". Только въ Швейцаріи узналъ онъ все отъ одного изъ своихъ друзей. Этимъ объясняется истинный смыслъ стиховъ, съ которыми поетъ изъ Швейцаріи обращается къ Августѣ (Чайльдъ Гарольдъ, Ш, 55):
Да, онъ любилъ одно созданье,
И связь, сильнѣй законныхъ узъ,
Связала ихъ: ей нѣтъ названьи.
Былъ чистъ и крѣпокъ ихъ союзъ.
Во всемъ далеки лицемѣрья,
Они не видѣли бѣды