Ньюстедское аббатство отдавалось въ наймы; лишь только наемщикъ оставилъ его, Байронъ не замедлилъ переселиться туда. Это -- старинное готическое аббатство съ трапезною и кельями, заложенное еще въ 1170 году, обнесенное кругомъ стѣною, съ паркомъ, озеромъ и готическимъ колодцомъ на дворѣ. Здѣсь, вмѣстѣ со своими товарищами, наперекоръ всѣмъ правиламъ, онъ велъ самую безшабашную жизнь, отличавшуюся тѣмъ же характеромъ и оригинальностью, которые такъ часто встрѣчаются у геніальныхъ юношей, еще не вполнѣ совпавшихъ задачи и цѣли своего существованія. Вставали обыкновенно въ замкѣ часа въ два по-полудни, затѣмъ фехтовали, играли въ воланъ, стрѣляли изъ пистолетовъ, а послѣ обѣда къ великому ужасу богобоязненныхъ сосѣдей, пили круговую изъ черепа, наполненнаго бургонскимъ виномъ. Черенъ этотъ, случайно вырытый садовникомъ и, вѣроятно, принадлежавшій какому-нибудь монаху, по нелѣпой прихоти Байрона, былъ оправленъ въ серебро и служилъ поэту и его товарищамъ вмѣсто чаши, когда они, изъ чистаго ребячества, одѣвались въ монашескія рясы и обвѣшивались четками и крестами {Теперешній владѣлецъ Ньюстеда изъ религіозныхъ побужденій велѣлъ похоронить этотъ черепъ.}. Не слѣдуетъ, однако, смотрѣть на эту продѣлку съ черепомъ, какъ на юношескій цинизмъ, нерѣдко обнаруживаемый, напримѣръ, молодыми медиками. Характеръ, подобный Байроновскому, по всему вѣроятію, чувствовалъ мучительное наслажденіе, имѣя во время пирушки передъ глазами такое своеобразное memento mori. Въ стихахъ, которые Байронъ написалъ на кубкѣ говорится, что прикосновеніе губъ человѣческихъ для мертвеца, во всякомъ случаѣ, менѣе противно, чѣмъ прикосновеніе червя. Однако, его странныя выходки отнюдь не вытекали изъ одного необузданнаго высокомѣрія. Имъ овладѣвала не только та грусть, которая такъ часто встрѣчается у выдающихся натуръ въ ихъ первой молодости, вслѣдствіе сознанія, что имъ, надѣленнымъ еще неиспытанными способностями и силами, предстоитъ стать лицомъ къ лицу съ труднѣйшими вопросами жизни,-- ему присуща была еще меланхолія, вслѣдствіе его склада характера, воспитанія и его бурныхъ страстей. Изъ этого періода его жизни разсказываютъ два анекдота, отъ которыхъ біографы его обыкновенно приходятъ въ восторгъ. Первый касается его собаки.
Въ 1808 году, на могилѣ своей любимой собаки онъ сдѣлалъ въ высшей степени мизантропическую надпись, въ которой превозносилъ собаку на счетъ всего человѣчества и въ то-же время сдѣлалъ завѣщаніе (.впослѣдствіи уничтоженное), въ которомъ высказывалъ желаніе быть похороненнымъ рядомъ съ этой собакой, своимъ единственнымъ другомъ. Другое свидѣтельство одиночества, испытаннаго имъ, относится къ тому, какимъ образомъ онъ отпраздновалъ день своего рожденія въ 1809 году. Въ этотъ день ему исполнился 21 годъ, и по англійскимъ законамъ онъ сдѣлался совершеннолѣтнимъ. День этотъ въ Англіи считается величайшимъ торжествомъ; аристократія празднуетъ его танцами, иллюминаціей, фейерверкомъ и угощеніемъ всѣхъ фермеровъ. Байронъ былъ такъ бѣденъ, что только за лихвенные проценты могъ раздобыть денегъ, чтобы зажарить, по обычаю, цѣлаго быка и сдѣлать своимъ людямъ балъ. Ни ряда экипажей съ именитыми поздравителями не было видно у воротъ его замка 22-го января 1809 года, ни мать, ни сестра, ни опекунъ, ни кто-либо изъ родственниковъ не явились къ нему съ визитомъ, и онъ провелъ этотъ день въ одной изъ лондонскихъ гостинницъ. Въ одномъ изъ его писемъ за 1822 годъ говорится: "Развѣ я не разсказывалъ вамъ, какъ я въ день своего совершеннолѣтія ѣлъ за обѣдомъ яичницу съ вядчиной и запивалъ ее бутылочкой эля? Это мое любимое кушанье и мой любимый напитокъ. Но такъ какъ мой желудокъ но выноситъ ни того, ни другого, то я позволяю себѣ эту роскошь только разъ въ четыре или пять лѣтъ, да и то по большимъ праздникамъ". Понятное дѣло, пріятнѣе быть богатымъ, чѣмъ бѣднымъ, и болѣе льститъ самолюбію, если приходится принимать всякія родственныя и неродственныя поздравленія, чѣмъ если чувствуешь себя въ полнѣйшемъ одиночествѣ, но въ сравненіи съ тѣми трудностями, лишеніями и униженіемъ, съ которыми приходится бороться каждому современному молодому плебею въ началѣ своего жизненнаго, поприща, горе этого юнаго патриція едва-ли можетъ быть принято во вниманіе. Оно имѣетъ свое значеніе только въ томъ отношеніи, что заблаговременно указало Байрону, который, какъ аристократъ, могъ бы очень легко занестись въ своихъ сословныхъ чувствахъ, какъ нерѣдко единичная, изолированная личность нуждается въ посторонней помощи.
Ни одно изъ величайшихъ политическихъ событій того періода, ни общій энтузіазмъ, ни общее негодованіе противъ историческихъ катастрофъ, которыми такъ богато было то время, не могли оторвать Байрона отъ его безпорядочной, безтактной жизни въ Ньюстедѣ. Событія, какъ смерть Фокса или какъ позорное для Англіи бомбардированіе Копенгагена, не заинтересовали юношу, котораго, какъ человѣка, должно было бы волновать всякое политическое событіе, будь оно хорошо или преступно. Только благодаря личной литературной неудачѣ, произошелъ переворотъ въ его жизни. Во время своего пребыванія съ лѣта 1806 до лѣта 1807 года въ маленькомъ городкѣ Соутвелѣ, Байронъ написалъ свои первые поэтическіе опыты, которые были встрѣчены весьма сочувственно младшими членами семейства Пиго (Pigot), которое жило но сосѣдству съ нимъ. Въ мартѣ 1807 года появился сборникъ его стихотвореній, подъ заглавіемъ "Hours of idleness" ("Часы досуга"). Между этими стихотвореніями рѣдкое обладаетъ какими-либо достоинствами; тѣ изъ нихъ, которыя проникнуты живою энергіей или неподдѣльнымъ чувствомъ, теряются въ массѣ ученическихъ попытокъ, частью переводовъ и подражаній прочитаннымъ въ школѣ классическимъ поэтамъ и Оссіану, частью сентиментальныхъ, слабыхъ въ стилистическомъ отношеніи стихотвореній, воспѣвающихъ дружбу и любовь. Впрочемъ, нѣкоторыя стихотворенія ясно указываютъ намъ будущаго Байрона, какъ по своему характеру, такъ и по слогу. Такъ, въ стихотвореніи "То а lady" ("Къ дамѣ"), посвященномъ Мэри Чэвортсъ, встрѣчаются истинно байроновскія строфы.
Въ дѣйствительности-же, стихотворенія эти прошли почти неаамѣченными, а такъ какъ они къ тому-же сопровождались ребяческими и безтолковыми примѣчаніями, предисловіемъ съ большими претензіями и сверхъ всего къ имени автора, красовавшемуся на заглавномъ листѣ, было прибавлено "несовершеннолѣтній", то этотъ сборникъ послужилъ богатымъ матеріаломъ для насмѣшки и сатиры. Въ январѣ 1808 г., въ "Edinburgh Review", одномъ изъ лучшихъ критическихъ органовъ того времени, былъ помѣщенъ крайне ѣдкій разборъ этихъ стихотвореній, сдѣланный, по всему вѣроятію, лордомъ Вруномъ (Brougham). "НесовершеннолѣтІе, говорится тамъ, можно видѣть и на заглавномъ листѣ, и даже на переплетѣ... Если-бы кому-нибудь пришло въ голову посѣтовать на лорда Байрона за изданную имъ массу стиховъ, то этотъ судья, на вѣрное, ужъ не признаетъ ихъ за истинную поэзію... Онъ могъ-бы это объяснить несовершеннолѣтіемъ поэта, но такъ такъ товаръ предлагается добровольно"... и т. д. Затѣмъ, рецензентъ снова продолжаетъ: "Очень возможно, что авторъ желаетъ сказать: смотрите, какъ мальчикъ можетъ писать! И вправду, вотъ стихотвореніе 18-ти лѣтняго молодого человѣка, а вотъ и 16-ти лѣтняго. Будучи далеки отъ мысли, что эти жалкіе стишонки написаны въ промежуточное время между гимназіей и университетомъ, мы, напротивъ, склонны думать, что изъ десяти англійскихъ гимназистовъ девять въ состояніи написать точно также, а десятый напишетъ даже лучше самого лорда Байрона... Мы считаемъ своимъ долгомъ ему замѣтить, что удачная риѳма и правильный размѣръ,-- и это, впрочемъ, но всегда у него удается -- далеко еще не составляютъ всего того, что требуется отъ поэта. Для поэта нужна еще нѣкоторая фантазія и т. д." Затѣмъ,-- рецензентъ совѣтуетъ Байрону распроститься навсегда съ поэзіей и воспользоваться своими способностями и преимуществами своего положенія для чего-нибудь иного, болѣе полезнаго. Рецензія эта, направленная противъ одного изъ величайшихъ поэтовъ нашего вѣка человѣкомъ, задавшимся мыслью критически разбирать и цѣнить произведенія человѣческаго ума, не смотря на нѣкоторую долю правды, была, надо сознаться, весьма и весьма неловкою шуткой. Но она наиболѣе всего послужила Байрону на пользу. Она раздразнила его, какъ дерзкій вызовъ; она смертельно ранила его тщеславіе и пробудила въ немъ гордость, которой суждено было пережить это тщеславіе. Пріятель, посѣтившій его тотчасъ послѣ того, какъ статья эта побывала уже въ рукахъ у Байрона, увѣряетъ, что глаза поэта свѣтились такимъ чуднымъ выраженіемъ злобы и гордости, что художникъ, который пожелалъ-бы изобразить оскорбленное божество, врядъ-ли-бы отыскалъ лучшій образецъ для изображенія страшной красоты. Отъ своей среды онъ скрылъ, какъ глубоко онъ былъ оскорбленъ; въ одномъ изъ писемъ того времени онъ сожалѣетъ, что на его мать эта рецензія подѣйствовала такъ сильно. Онъ говоритъ, что ему эта статья не испортила ни сна, ни аппетита, и прибавляетъ, что эти бумажныя пули только научили его твердо стоять подъ выстрѣлами. Лѣтъ десять съ небольшимъ спустя, онъ пишетъ: "Я еще очень живо помню, какое впечатлѣніе произвела на меня Эдинбургская критика: это была чистѣйшая ярость, рѣшимость дать отпоръ и отомстить за себя, но отнюдь не малодушіе или отчаяніе. Безжалостная критика -- это ядъ для начинающаго писателя; она сбила меня съ ногъ, но я поднялся снова... и рѣшился, во что-бы то ни стало, заставить умолкнуть это воронье карканье и вскорѣ снова заговорить о себѣ". Такимъ образомъ, толчекъ, данный извнѣ, заставилъ страстную и разбитую душу молодого человѣка сосредоточиться на одномъ чувствѣ, на одной идеѣ. Съ твердою рѣшимостью и упорною настойчивостью началъ онъ работать, спалъ днемъ, вставалъ послѣ солнечнаго заката, чтобы имѣть больше покоя, и писалъ въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ цѣлыя ночи напролетъ, вплоть до разсвѣта, свою знаменитую сатиру "Англійскіе барды и шотландскіе обозрѣватели".
II.
Сатира эта по праву пользовалась извѣстностью и пользуется еще до сихъ поръ, но не ради ея остроумія и юмора, которыхъ напрасно было-бы въ ней искать, и не ради мѣткости ея ударовъ, которые падаютъ мимо, направо и налѣво, по ради ея мощи, чувства собственнаго достоинства и неслыханной смѣлости, которыя лежали въ ея основѣ и проявились здѣсь во всей своей силѣ. Нападки критики вызвали въ Байронѣ въ первый разъ такое чувство, которому суждено было укорениться въ его характерѣ, чувство, въ которомъ онъ впервые узналъ самого себя, а именно: я одинъ противъ васъ всѣхъ! Это впечатлѣніе было для него, какъ и для другихъ великихъ историческихъ борцовъ, жизненнымъ элексиромъ: "Меня осмѣять безнаказанно! Смѣть думать меня уничтожить! Меня, который одинъ сильнѣе ихъ всѣхъ!" Вотъ что звучало у него въ ушахъ, когда онъ писалъ свою сатиру. Эдинбургцы привыкли видѣть, когда имъ удавалось одною изъ подобныхъ рецензій сбить съ ногъ какого-нибудь дюжиннаго поэтика, подобно мухѣ или жалкой подстрѣленной пташкѣ, какъ раненый грустилъ въ тиши или малодушно признавался въ своемъ ничтожномъ дарованіи, такъ что за рецензіей, во всякомъ случаѣ, наступало молчаніе. Но тутъ они натолкнулись на такого, вся сила и слабость котораго въ томъ-то именно и заключалась, что онъ никогда не приписывалъ себѣ вины въ неудачѣ, но обыкновенно усердно сваливалъ ее на другихъ. Но и на этотъ разъ за рецензіей послѣдовало полуторагодичное молчаніе. Потомъ произошло то же, что и у Виктора Гюго въ его "La caravane" (изъ "Châtiments"):
Tout it coup nu milieu de ce silence morne
Qui monte et qui s'accroît de moment en moment
S'élève un formidable et long rugissement,
C'est le lion.