И картина вѣрна. Дѣйствительно, эта ни чудная, ни граціозная, ни остроумная сатира скорѣе -- рычаніе, нежели пѣніе. Поэтъ, обладающій соловьинымъ голосомъ, приходитъ въ упоеніе, слыша впервые трели своего чуднаго голоса; гадкій утенокъ замѣчаетъ свою лебединую природу, когда попадаетъ въ свою сферу; но рычаніе молодого льва приводитъ его самого въ восторгъ и показываетъ ему, что онъ теперь выросъ и обладаетъ силой. Поэтому нечего искать въ "Англійскихъ бардахъ и шотландскихъ обозрѣвателяхъ" ударовъ меча, которыми надѣляетъ мощная и вѣрная рука; эти раны наносила не рука, это царапины, сдѣланныя лапой,-- но eх ungue leonein! Здѣсь нечего искать ни критики, ни сдержанности, ни даже здраваго смысла; развѣ раненый звѣрь знаетъ мѣру или пощаду, если пуля, которая должна была убить его на-повалъ, только ранила его? Нѣтъ, звѣрь видитъ, какъ льется его кровь передъ его глазами, и онъ хочетъ въ отмщенье также пролить кровь. Онъ ищетъ не того только, кто сдѣлалъ выстрѣлъ; если одинъ изъ толпы охотниковъ ранитъ молодого льва, тогда горе всей толпѣ! Всѣ знаменитые англійскіе поэты, наиболѣе извѣстные и наиболѣе прославленные, всѣ тѣ, которые стояли на хорошемъ счету у "Edmbourgh Renew ", всѣ писавшіе для этого журнала, третируются, какъ школьники, въ этой сатирѣ двадцатилѣтнимъ юношей, тѣмъ именно юношей, который самъ еще недавно только сошелъ со школьной скамьи. Англійскіе поэты и шотландскіе рецензенты должны были здѣсь одинъ за другимъ пройти сквозь строй. Здѣсь нерѣдко попадаютъ довольно ядовитыя словца, которыя говорятъ далеко не на вѣтеръ. Натянутая фантастичность поэмы Соути "Талиба" и чрезвычайная плодовитость этого писателя, доводы Вордсворта, доказывающаго на своихъ стихотвореніяхъ истину своего положенія, что стихи и проза -- одно и то-же, нелѣпое ребячество Кольриджа, прихотливость Мура,-- все это подвергается тутъ самымъ ядовитымъ насмѣшкамъ. Надъ "Марміономъ" Скотта, напоминавшемъ инвективы Аристофана противъ героевъ Эврипида, однимъ ударомъ произнесенъ окончательный приговоръ. Но большинство этихъ нападокъ все-таки такъ неразумны и безсмысленны, что онѣ впослѣдствіи причинили самому автору гораздо болѣе непріятностей, чѣмъ тѣмъ, противъ кого онѣ были направлены. Опекунъ Байрона, лордъ Карлейль, которому еще такъ недавно были посвящены "Часы досуга", но которой отказался ввести въ парламентъ своего питомца, люди, какъ Скоттъ, Муръ, лордъ Голландъ, которые позднѣе были лучшими друзьями Байрона, были выруганы здѣсь безпощаднымъ образомъ безъ всякаго повода съ ихъ стороны, на основаніи совершенно ложныхъ догадокъ и безъ всякаго критическаго такта. Ругань эта могла быть оправдана ими только благодаря той готовности, съ которою Байронъ, придя къ инымъ взглядамъ, извинился передъ ними и старался загладить послѣдствія своихъ прежнихъ заблужденій. Онъ нѣсколько лѣтъ сряду напрасно старался изъять изъ обращенія свою сатиру; ему удалось только уничтожить ея пятое изданіе; первыя четыре изданія этой сатиры имѣли громадный успѣхъ и принесли автору ея желанное удовлетвореніе.
Въ началѣ 1809 года Байронъ поселился въ Лондонѣ, чтобы отдать въ печать свою сатиру и занять принадлежащее ему мѣсто въ верхней палатѣ. Такъ какъ ему не къ кому было обратиться, кто бы провелъ его въ парламентъ, то онъ самъ ввелъ себя туда, вопреки всѣмъ правиламъ и обычаямъ. Вотъ какъ описываетъ эту сцену другъ Байрона Далласъ. Когда онъ вошелъ въ палату, то былъ блѣднѣе обыкновеннаго, и на лицѣ его можно было прочесть выраженіе недовольства и негодованія. Канцлеръ лордъ Эльдонъ, улыбаясь, встрѣтилъ его и любезно привѣтствовалъ. Холоднымъ поклономъ отвѣчалъ Байронъ на привѣтствіе и слегка пожалъ руку, протянутую ему Эльдономъ. Канцлеръ, замѣтивъ пренебреженіе, съ какимъ отнесся къ нему Байронъ, возвратился на свое мѣсто, а Байронъ затѣмъ небрежно разсѣлся на одной изъ незанятыхъ скамеекъ оппозиціи. Просидѣвъ здѣсь нѣсколько минутъ, онъ всталъ и удалился, желая показать этимъ, къ какой партіи онъ принадлежитъ. "Я занялъ свое мѣсто", сказалъ онъ Далласу,-- теперь я могу ѣхать заграницу." Въ іюнѣ 1809 года онъ покинулъ Англію.
Давно уже, какъ говорится въ одномъ изъ его писемъ къ матери 1808 года, онъ чувствовалъ, "что тотъ, кто видѣлъ только свое: отечество, никогда не будетъ въ состояніи судить о человѣкѣ съ независимой общей точки зрѣнія"; ибо, говоритъ онъ, познаніе пріобрѣтается изъ опыта, а не изъ книгъ; нѣтъ ничего поучительнѣе познаванія предмета чувствами".
Сначала онъ отправился въ Лиссабонъ, и описаніе Цинтры въ первой пѣснѣ "Чайльдъ Гарольда" обязано своимъ появленіемъ именно этому пребыванію. Затѣмъ, онъ поскакалъ съ своимъ товарищемъ, мистеромъ Гобгоузомъ, въ Севилью, а оттуда побывалъ въ Кадиксѣ и Гибралтарѣ. Ни одинъ изъ великолѣпныхъ и историческихъ памятниковъ Севильи не произвелъ на него особеннаго впечатлѣнья, но здѣсь, какъ и въ Кадиксѣ, всѣ его помышленія были исключительно заняты женщинами. Онъ, какъ юноша, чувствуетъ себя польщеннымъ тѣмъ вниманіемъ, которое ему оказывали красавицы-испанки, и изъ Севильи, какъ какіе-нибудь священные предметы, привозитъ съ собою косу въ три фута длиною. Гибралтаръ, само собою разумѣется, какъ англійскій городъ, является для него "проклятымъ мѣстомъ". Но насколько мало его интересуютъ историческія воспоминанія, настолько живо начинаютъ занимать теперь политическія отношенія его страны, и первое, на чемъ онъ останавливается, это отношеніе Испаніи къ Англіи. Обѣ первыя пѣсни "Чайльдъ Гарольда" показываютъ, какое горькое презрѣніе питалъ онъ ко всей тогдашней англійской политикѣ; онъ смѣется надъ такъ называемой "Мадридской побѣдой", гдѣ англичане имѣли болѣе 5,000 убитыми, не причинивъ французамъ никакого существеннаго вреда, и даже доходитъ до такой смѣлости, что называетъ Наполеона своимъ героемъ.
Изъ Испаніи онъ направляется въ Мальту и здѣсь къ воспоминаніямъ старины, которыя впослѣдствіи приводили въ такой восторгъ стараго больного В. Скотта, онъ опять остается совершенно равнодушнымъ. Историко-романтическій духъ такъ же мало былъ ему чуждъ, какъ и романическое національное чувство. Его поэтическія мысли и чувства стремились не къ зеленымъ лугамъ Англіи, не къ туманнымъ горамъ Шотландіи, но къ Женевскому озеру, съ его вѣчною прелестью красокъ, и къ греческому архипелагу. Его занимали не историческія дѣянія его народа, но война между алой и бѣлой розой, но политика настоящаго, а въ воспоминаніяхъ старины ему дороги были только преданія о великихъ войнахъ за свободу. Древнія статуи были для него простымъ камнемъ; живыя женщины ему болѣе нравились, нежели античныя богини ("горшечная работа" называетъ онъ ихъ въ "Донъ-Жуанѣ"), но онъ погрузился въ размышленія на Мараѳонскомъ полѣ и воспѣлъ его въ чудныхъ стихахъ въ своихъ двухъ героическихъ поэмахъ. Когда въ послѣдніе годы своей жизни онъ посѣтилъ Итаку, то на предложеніе проводника показать ему памятники острова онъ отвѣтилъ: "Я терпѣть но могу этого антикварнаго вздора. Неужели люди думаютъ, что у меня нѣтъ свѣтлыхъ минутъ и что я за тѣмъ пріѣхалъ въ Грецію, чтобы пачкать бумагу всякой чушью, въ которой и такъ нѣтъ недостатка?" Практическій паѳосъ передъ свободой поглотилъ въ немъ, наконецъ, даже и поэтическій жаръ. Съ Байрономъ окончилась романическая сантиментальномъ, и начался новый духъ въ поэзіи. Потому-то поэзія его вліяла но только на его родину, но и на всю Европу, потому-то онъ навсегда останется пѣвцомъ для тѣхъ, которые принадлежатъ своему времени.
На Мальтѣ Байронъ почувствовалъ себя сильно увлеченнымъ одною красивою особой, съ которой онъ познакомился тамъ, мистрисъ Спенсеръ Смитъ, которая изъ какихъ-то политическихъ причинъ находилась подъ опалой Наполеона, и между ними завязалась горячая дружба, оставившая по себѣ памятникъ въ цѣломъ рядѣ байроновскихъ стихотвореній (Чайльдъ Гарольдъ, пѣснь II, стр. 30: Къ Флорансѣ. Въ альбомъ. Во время бури. Въ амбраційскомъ заливѣ).
Изъ Мальты черезъ западную Грецію онъ отправился въ Албанію, "непокорную кормилицу дикихъ сыновъ", какъ онъ называетъ эту страну, о которой постъ:
Тамъ бродитъ волкъ, тамъ клювъ желѣзный
Остритъ проснувшійся орелъ,
Тамъ хищный звѣрь въ горахъ прошелъ