VI.
Въ періодъ времени отъ 1818 до 18ЙЗ года, Байронъ разработывалъ "Донъ Жуана". Какъ только начало рукописи появилось въ Англіи, друзья и критики, которымъ уже удалось просмотрѣть ее, испустили крики ужаса при видѣ безнравственной поэмы и заклинали Байрона вымарать или выпустить то или другое мѣсто. Безнравственность!-- таково было обвиненіе, которое Байрону приходилось слышать всю свою жизнь и которое преслѣдовало его даже у гробовой доски. Подъ предлогомъ безнравственности, были сожжены его мемуары; подъ предлогомъ безнравственности его статуя не была поставлена въ Вестминстерскомъ аббатствѣ, Байронъ отвѣчалъ въ письмѣ къ Муррею: "Если бы мнѣ сказали, что поэзія моя дурна, то я бы успокоился, но они говорятъ противное и болтаютъ мнѣ при этомъ о безнравственности -- слово это я впервые услыхалъ отъ людей, которыхъ никакъ нельзя назвать негодяями, и которые не злоупотребляютъ имъ ради дурныхъ цѣлей. По. моему мнѣнію, это самое нравственное произведеніе, и если люди не хотятъ видѣть въ немъ нравственнаго, то это ихъ вина, а не моя.-- Объ ихъ проклятыхъ урѣзкахъ и сокращеніяхъ я и слышать ничего но хочу. Если имъ угодно, то пусть издаютъ мою поэму анонимно,-- это, во всякомъ случаѣ, будетъ лучше,-- но я все-таки самъ, какъ дикобразъ, проложу себѣ дорогу". Такимъ образомъ, "Донъ Жуанъ" отправился въ путь, изящный и легкій, какъ англійская легкая яхта, снаряженная пушками и укрѣпленіями, созданная для того, чтобы безопасно плыть по широкому житейскому морю и дать дружный залпъ по всѣмъ врагамъ строителя.
Эта поэма, которая появилась въ свѣтъ только съ однимъ именемъ издателя на заглавномъ листѣ, съ ядовитымъ посвященіемъ поэту Соути, и которой, по словамъ Байрона, было труднѣе проникнуть въ англійскій домъ, чѣмъ верблюду пройти въ игольное ушко, есть единственное произведеніе нашего вѣка, которое можно поставить наравнѣ съ гетевскимъ "Фаустомъ"; ибо эта поэма, а по малосодержательный "Манфредъ", составляетъ міровую славу Байрона. Своимъ дерзкимъ девизомъ носитъ она Шекспировскія слова: "Неужели ты думаешь, что если ты добродѣтелей!.. такъ ужъ на свѣтѣ не должны болѣе существовать ни торты, ни вино? Должны существовать, клянусь святою Анною, и имбирь также не перестанетъ горѣть во рту!" -- девизъ, который выставляетъ на видъ только соблазнъ и сатирическую шутку; но тѣмъ не менѣе Байронъ писалъ не безосновательно и съ пророческою гордостью: "Если вамъ нуженъ новѣйшій эпосъ, такъ вотъ вамъ "Донъ Жуанъ". Это такой же эпосъ для нашихъ временъ, какъ Илліада для временъ Гомера". Байронъ создалъ то, о чемъ мечталъ Шатобріапъ при созданіи "Мучениковъ",-- новую эпическую поэзію, которая не покоится на романтической основѣ, какъ этого хотѣлъ Шатобріанъ, ни на народной жизни одной націи, какъ это пытался изобразить Скоттъ. Эта поэзія удалась Байрону, потому что основою ея была вся космополитическая культура нашего вѣка.
Его Жуанъ не романтическій герой; онъ не превосходитъ ни умомъ, ни характеромъ людей средняго уровня, но онъ баловень судьбы, необыкновенно красивый, гордый, смѣлый и крайне счастливый человѣкъ, который руководится скорѣе своею судьбою, чѣмъ какими бы то ни было намѣреніями и планами. Такимъ образомъ, онъ какъ нельзя болѣе подходитъ къ герою поэмы, которая должна обнять всю человѣческую жизнь и въ которой герой долженъ быть безъ всякой профессіи, такъ какъ для мѣста и круга дѣйствій поэмы не отведено съ самаго начала никакихъ границъ. Поэма поднимается и падаетъ подобно житейскимъ волнамъ, то озаряемымъ солнцемъ, то гонимымъ бурею, и бросается изъ одной крайности въ другую. За пламенною картиною любви Жуана и Юліи слѣдуетъ кораблекрушеніе со всѣми ужасами голода и смертныхъ мукъ; за кораблекрушеніемъ -- великолѣпная нѣжная гармонія юношеской любви между Жуаномъ и Гайдой, чудная, свободная картинка божественной жизни -- обнаженная, но прелестная группа въ жанрѣ Амура и Психеи, группа живая. Надъ ними лунный свѣтъ греческихъ ночей, предъ ними чудное море, мелодическій шумъ волнъ котораго вторитъ ихъ словамъ любви, кругомъ -- восхитительный греческій климатъ, и, наконецъ, у ногъ ихъ -- вся азіатская роскошь востока: темнокрасный атласъ, золото, хрусталь и мраморъ. И подобно тому, какъ все это слѣдуетъ за величайшими житейскими опасностями и обезсиленіемъ, такъ и за праздникомъ во дворцѣ Гайды слѣдуетъ горькая скорбь, сокрушающая сердце Гайды, а Жуанъ получаетъ рану въ голову, его связываютъ и продаютъ въ рабство. Его вводятъ невольникомъ въ сераль, и тутъ происходитъ забавное переодѣваніе его въ дѣвушку, его представленіе любимой султаншѣ и чудная ночная сцена въ сералѣ, дышащая огнемъ страсти и нѣги, полная игривости и не лишенная чувственности. Затѣмъ, идетъ осада Измаила, эта человѣческая бойня въ гигантскихъ размѣрахъ, со всѣми ужасами безсмысленной рѣзни и грубой солдатской разнузданности, и все это изображено такими грандіозными чертами, съ такою энергіею, какія прежде не встрѣчались ни въ одномъ поэтическомъ произведеніи ни одной страны. Затѣмъ, съ Жуаномъ мы отправляемся ко двору Екатерины, а оттуда въ Англію, эту пресловутую страну уличныхъ разбоевъ и нравственности, плутократіи и аристократіи, добродѣтели и лицемѣрія.
Такой бѣглый и грубый контуръ представляетъ только одну голую схему всей поэмы, Но эта поэма не только всесторонне обнимаетъ всѣ крайности жизни, но и каждую изъ нихъ выдвигаетъ съ поразительной яркостью. Поэтъ, при помощи своей фантазіи, основательно зондировалъ каждое положеніе психологическаго или крайне реальнаго характера. Античное направленіе вкуса побуждало Гете, по возможности, держаться золотой середины, и даже въ "Фаустѣ", гдѣ онъ съ полною серьезностью разоблачаетъ людскую жизнь, поэтъ осторожною рукою подымаетъ покровъ. Вслѣдствіе этого, зачастую его произведенія лишены высшаго напряженія жизни, у него рѣдко находятъ полный просторъ для своего исполинскаго полета геніи жизни и смерти. Напротивъ, Байронъ ни разу не даетъ читателю ни отдыху, ни пощады. Онъ только тогда успокаивается, когда выскажетъ все, когда произнесетъ свое послѣднее слово; онъ смертельный врагъ всякаго идеализма, который разсматриваетъ вещи отвлеченно и потому снисходительно относится къ нимъ; все его искусство устремлено на дѣйствительность или природу и говоритъ читателю: познай ихъ!-- Возьмемъ первый попавшійся его характеръ, напримѣръ, характеръ Юліи. Ей 23 года, она очаровательна, немного, хотя и безсознательно, влюблена въ Жуана, довольна своимъ пятидесятилѣтнимъ мужемъ, но все-таки желала бы скорѣе имѣть, вмѣсто одного такого, двухъ двадцатилѣтнихъ. Сначала она храбро борется, отстаивая свою добродѣтель, но затѣмъ уступаетъ поле битвы -- она еще не совершила пока ничего дурного или смѣшного. Затѣмъ, Байронъ представляетъ намъ ее въ крайнемъ положеніи, когда мужъ застаетъ врасплохъ влюбленную чету, и мы открываемъ тутъ новую сторону въ ея душѣ. Она лжетъ, обманываетъ, разыгрываетъ при помощи изворотливости своего языка комедію. Значитъ, она не была ни доброю, ни милою, какъ показалась намъ сначала? Значитъ, мы обманулись въ ней? Нисколько! Байронъ показываетъ намъ другую еще болѣе глубокую черту въ душѣ ея, когда она пишетъ свое извѣстное прощальное письмо, глубоко прочувствованное и чисто женское, одинъ изъ перловъ произведенія. Такимъ образомъ, въ отдѣльные моменты, душевная борьба не исключаетъ преданности, любовь -- лжи, ложь -- возвышенной душевной нѣжности и красоты. И что же дѣлается съ этимъ письмомъ? Жуанъ читаетъ его на кораблѣ со слезами на глазахъ, но вдругъ трогательное сравненіе между любовью мужчины и женщины прерывается морскою болѣзнью; Жуану съ письмомъ въ рукахъ становится дурно -- бѣдное письмо, бѣдная Юлія, бѣдный Жуанъ, бѣдное человѣчество! Но не такова ли и вся человѣческая жизнь? Къ тому же еще злополучное письмо! Когда матросы, съѣвши свой послѣдній провіантъ, жадными глазами посматривали другъ другу на изнуренныя лица и когда рѣшено было бросить жребій, кого убить, чтобы съѣсть, на кораблѣ, увы! по нашлось иной бумаги, кромѣ поэтически нѣжнаго письма Юліи; его насильно отняли у Жуана, разорвали на клочки и перенумеровали. Одинъ изъ этихъ нумерованныхъ билетиковъ рѣшаетъ судьбу несчастнаго Педрилло. Да, существуетъ ли дѣйствительно въ мірѣ такая планета, гдѣ бы уживались рядомъ, другъ съ другомъ, и грезы любви, и каннибальскіе инстинкты, выраженные къ тому же на одномъ квадратномъ дюймѣ бумаги? Байронъ отвѣчаетъ, что онъ знаетъ такую планету, это -- земля.
Непосредственно за этимъ мы переходимъ къ Гандѣ. Что въ сравненіи съ нею всѣ прежнія гречанки Байрона? Незрѣлые, неясные образы. Никогда въ новѣйшей поэзіи любовь дикаго сына природы не изображалась такъ хорошо, какъ здѣсь. Женскіе типы Гете: Гретхенъ и Клерхенъ, носятъ на себѣ буржуазный отпечатокъ. Въ чудныхъ женскихъ образахъ Байрона нѣтъ ничего буржуазнаго. Свободная естественность не запечатлѣна въ нихъ никакими буржуазными нравами или привычками. Читая сцены Жуана съ Гаидой, чувствуешь, что Байронъ прямой послѣдователь Руссо, но при этомъ нельзя не замѣтить, что высокое, независимое общественное положеніе Байрона, вмѣстѣ со всѣми превратностями, которыя выпали на его долю, дало ему совершенно иной, болѣе свободный отъ предразсудковъ взглядъ на человѣческую природу, тѣмъ тотъ, какой вы замѣтите у Руссо.
"Они гуляли рука объ руку, попирая ногами обточенные водою камешки, блестящія раковины и твердый песокъ, заходили въ дикіе природные гроты, вырытые бурями, по казавшіеся дѣломъ рукъ человѣческихъ, до того походили они на искусственные своды зала или кельи, украшенные сталактитами. Тамъ отдыхали они, сплетясь руками и наслаждаясь пурпурнымъ отблескомъ сумерокъ".
"Они смотрѣли на небо, разстилавшееся надъ ними, точно широкій розовый океанъ. Любовались равниной моря, простертаго у ихъ ногъ и отражавшаго дискъ поднимающагося мѣсяца, такъ что казалось, будто онъ -- свѣтлый и розовый -- встаетъ прямо изъ океана; слушали ропотъ волнъ и тихое вѣяніе вѣтра; наконецъ, смотрѣли другъ другу въ глаза, взаимно зажигавшіеся при каждой встрѣчѣ, послѣ чего губы ихъ невольно близились, сливаясь въ поцѣлуѣ.
"Долгій, долгій поцѣлуй!-- поцѣлуй молодости, любви и красоты -- трехъ лучей, сконцентрированныхъ въ одномъ фокусѣ и зажженныхъ искрой небеснаго огня!...
"Гайда не требовала клятвъ и сама ихъ не давала. Она никогда ничего не слыхала объ обѣщаніяхъ брака или объ опасностяхъ, которымъ подвергается полюбившая дѣвушка..."