Какой читатель не почувствуетъ восторга, когда послѣ безграничнаго, отвратительнаго лицемѣрія съ эротической закваской во французской реакціонной литературѣ, почувствуетъ вдругъ свѣжій согрѣвающій притокъ юношеской страсти, пламенный энтузіазмъ поэта къ благородству естественной красоты и его глубокую, неистощимую насмѣшку надъ филистерскою моралью т. наз. "порядочныхъ" людей! Существуетъ-ли міръ, нормальный міръ, гдѣ дважды-два равно четыремъ, животный міръ, гдѣ самые низкіе, самые отвратительные инстинкты готовы прорваться каждое мгновеніе,-- въ которомъ одновременно, ежесекундно, ежеминутно, ежедневно, ежемѣсячно, въ теченіи безконечнаго ряда лѣтъ, совершаются въ человѣческой жизни такія откровенія красоты? Да, отвѣчаетъ Байронъ, такой міръ существуетъ, и онъ -- прямо передъ нашими глазами.
Въ поэмѣ, вездѣ и всюду, множество разнообразныхъ контрастовъ. Но это вовсе не чувственная, сатирико-юмористическая эпопея, въ родѣ эпопеи Аріосто; "Ганда" -- страстное политически-тенденціозное произведеніе, полное злобы, насмѣшекъ, угрозъ и воззваній, съ частыми долгими рѣзкими звуками протеста. Байронъ не только рисуетъ ужасы, но и комментируетъ ихъ. Когда послѣ взятія ІІзманла, Суворовъ послалъ свое извѣстное донесеніе Екатеринѣ, поэтъ поясняетъ: "Написавъ эту сѣверную пѣсенку, онъ положилъ ее на музыку съ аккомпаниментомъ стоновъ, вздоховъ и криковъ, музыку, которая не особенно мелодична, но долго но забывается..." Если сравнить, въ этомъ отношеніи, "Донъ-Жуана" съ "Фаустомъ", величайшею поэмою прошлаго столѣтія, то нельзя но замѣтить, что въ "Донъ-Жуанѣ" преобладаетъ, главнымъ образомъ, историческій характеръ, тогда какъ въ "Фаустѣ" почти вездѣ проглядываетъ философскій. Въ "Донъ-Жуанѣ" -- природа и исторія, тогда какъ въ "Фаустѣ" -- природа и метафизика. Въ немъ развертывается человѣческая жизнь во всей своей широтѣ, тогда кокъ въ "Фаустѣ" она сосредоточивается въ одной личности. Вся поэма есть продуктъ негодованія, пишущаго предъ лицомъ всего міра свое "мани-факелъ-фаросъ".
Байронъ является самимъ собою впервые въ этомъ произведеніи. Изъ продолжительнаго опыта онъ теперь довольно хорошо узналъ ходъ человѣческой жизни и потому окончательно отрѣшился отъ всякаго ложнаго идеализма. Теперь онъ отлично понималъ, что такое человѣкъ средняго уровня и чѣмъ онъ руководствуется въ жизни. Байрона называли мизантропомъ за его безпощадныя насмѣшки надъ такими людьми. На этотъ упрекъ, мнѣ кажется, Байронъ даетъ прямой отвѣтъ, когда говоритъ (IX, 21):
"Меня, самаго кроткаго и тихаго смертнаго, зовутъ они мизантропомъ! Все это, впрочемъ, происходитъ отъ того, что ненавидятъ меня они, а по я ихъ".
Конечно, въ поэмѣ встрѣчаются тамъ и сямъ мѣста, отличающіяся цинизмомъ, но только въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ сама природа цинична. Развѣ онъ не правъ, когда (V, 48) пишетъ:
"Для успѣшнаго убѣжденія обыкновенно совѣтуютъ обращаться къ людскимъ страстямъ, къ людской чувствительности или къ людскому разсудку. Это послѣднее средство, впрочемъ, никогда не было въ особенной модѣ, потому что разсудокъ вообще не любить чужихъ доводовъ".
Развѣ онъ не правъ, когда (IX, 73) безжалостно выставляетъ на показъ, какъ пуста и эгоистична любовь? Или развѣ онъ далеко заходитъ въ горечи своей сатиры, когда (III, 60) остритъ:
"Впрочемъ, семья вещь хорошая (лишь-бы дѣти не надоѣдали послѣ обѣда). Пріятно видѣть мать, которая сама кормитъ своихъ дѣтей (если только отъ этого она не худѣетъ)." Увы, пока все прекрасное здѣсь на землѣ будетъ имѣть свою обратную сторону, до тѣхъ поръ не слѣдуетъ запрещать поэту выставлять ее наружу, какъ-бы при этомъ ни вздыхалъ моралистъ. Невозможно-же назвать циническими тѣ мѣста въ поэмѣ, гдѣ, какъ и въ нападкахъ Руссо, исчисляются всѣ плоды Пресловутой цивилизаціи: война, чума, деспотизмъ,-- и гдѣ высказывается пламенная любовь къ природѣ (см. особенно VIII, 61, 68).
"Анонимные писаки, говоритъ поэтъ, называли меня безбожнымъ, но... благоговѣніе возбуждаютъ во мнѣ -- море, небо, горы, все, что вытекаетъ изъ первоначальнаго источника, создавшаго наши души и снова берущаго ихъ въ себя". Конечно, подобное поклоненіе природѣ не согласовалось съ теологическимъ ритуаломъ и должно было возбудить осужденіе.-- Какъ припѣвъ изъ Чайльдъ Гарольда, прославленіе свободы снова приходитъ на мысль Байрону. Онъ говоритъ (XI, 90): "Я не промѣняю, если даже буду одинъ, своей свободной мысли на королевскій вѣнецъ". Затѣмъ, мы встрѣчаемся съ его злыми нападками на представленія о происхожденіи грѣха, съ злой сатирой на ученіе, будто болѣзни и несчастія дѣлаютъ людей благочестивыми.
Но съ особенною силою его свободолюбивый энтузіазмъ сказался въ "Донъ Жуанѣ" и въ "Бронзовомъ Вѣкѣ". Шелли считалъ Байрона достойнымъ и способнымъ {Гамлетъ (V, 2).} быть "спасителемъ своего угнетеннаго отечества", но это несправедливо: для упорной и медленной борьбы за свободу англійской оппозиціи онъ но годился. Къ тому-же, онъ былъ занятъ политическими нуждами по одной Англіи, но, въ своемъ негодованіи противъ всякаго гнета и въ своей ненависти ко всякому лицемѣрію, онъ выступилъ бойцомъ за все страждущее человѣчество. Его кровь кипѣла при воспоминаніи о невольникахъ-неграхъ въ Америкѣ, о судьбѣ несчастнаго ирландскаго населенія, о мученичествѣ итальянскихъ патріотовъ. Его симпатіи всегда принадлежали французской революціи. Онъ вначалѣ дивился Наполеону, но когда этотъ "герой на время" сдѣлался императоромъ, вновь уничтожилъ "пробудившіяся было человѣческія право, постыдно отдался при Фонтенебло, вмѣсто того, чтобы геройски умереть", съ тѣхъ поръ, Байронъ осыпаетъ сарказмами свой прежній идеалъ. Въ отношеніяхъ къ Наполеону Байрона и Гейне но мало сходства. И тотъ, и другой, издѣваясь надъ нимъ, издѣвались надъ такъ называемой борьбой за свободу своего отечества; но различіе между ними заключалось въ томъ, что непреклонная гордость и свободомысліе англійскаго поэта но дозволили ему такъ восторгаться Наполеономъ. Кровавая военная слава Наполеона не могла импонировать того, для кого, по его прекрасному выраженію ("Донъ-Жуанъ", VIII, 3), "осушить одну простую слезу гораздо славнѣе и доблестнѣе, чѣмъ пролить моря крови"; Байронъ удивлялся лишь тѣмъ бойцамъ, которые, подобно Леониду и Вашингтону, сражались за свободу. Онъ долгое время держалъ свой бичъ надъ головою принца-регента и не разъ ударялъ имъ по его толстому брюху. "Ирландія", говоритъ онъ въ одномъ мѣстѣ, "умираетъ съ голоду, а Георгъ вѣситъ 8 пудовъ". Сравнивая Карла I съ Генрихомъ VIII, онъ говоритъ: "Карлъ безъ головы и Генрихъ безъ сердца" и т. п. Теперь онъ направилъ свои удары на свое отечество. Онъ нападаетъ на всякую неправду, на все ненавистное, начиная съ преданія о дѣвственной королевѣ ("наша полу-цѣломудренная Елизавета", говорится въ "Донъ-Жуанѣ" IX, 81) и кончая новѣйшимъ bon ton 'омъ. "Я великій патріотъ", говоритъ онъ иронически въ "Донъ-Жуанѣ" (VII, 22), "я готовъ поэтому скорѣе десять разъ солгать, чѣмъ одинъ разъ сказать правду, потому что такая правда была-бы государственной измѣной". Онъ осмѣливается приписывать главнѣйшимъ образомъ пруссакамъ честь побѣды при Ватерлоо, называетъ Веллингтона Vilainton'омъ (какъ Беранже) и говоритъ, что этотъ герой, при всѣхъ своихъ орденахъ и пожизненныхъ пенсіяхъ, оказалъ только одну услугу міру,-- "починилъ надломленный костыль легитимизма". Онъ дерзаетъ даже серьезно и энергично замѣтить Англіи, что она своею торійскою политикою сдѣлалась предметомъ ненависти въ глазахъ всѣхъ народовъ (X, 66--68).