"Я не имѣю особенныхъ причинъ любить этотъ уголокъ земли, содержащій въ себѣ все то, что могло-бы сдѣлать его обитателей благороднѣйшей изъ націй. Хотя я ничѣмъ не обязанъ Англіи, кромѣ рожденія, но все-же чувствую нѣчто въ родѣ жалости, смѣшанной съ благоговѣніемъ, при видѣ ея угасающей славы и воспоминаніи о прежнемъ ея величіи...
"О, сели-бы она могла знать, до чего вездѣ, въ настоящее время, ненавидятъ ея великое имя, съ какимъ горячимъ нетерпѣніемъ каждый ожидаетъ удара, готоваго предать мечу ея обнаженную грудь! О, если-бы она знала, что всѣ націи считаютъ ее своимъ величайшимъ врагомъ, худшимъ изъ худшихъ враговъ, коварнымъ другомъ, когда-то любимымъ и обѣщавшимъ свободу всему человѣчеству, а теперь пытающимся оковать все человѣчество!
"Можетъ-ли она гордиться или считать себя свободной, она, первая невольница? Націи заключены въ оковы и кто-же ихъ тюремщикъ? Но она-ли сама -- жертва замковъ и затворовъ? Неужели ничтожное преимущество поворачивать ключъ въ замкѣ тюрьмы заключеннаго можетъ назваться свободой?"
Байронъ стоялъ теперь на той высотѣ, гдѣ его осмотрительность но могли уже сковать никакія условныя приличія; онъ преслѣдуетъ англійское министерство, это, какъ онъ выражается, "министерство посредственностей", и бичуетъ его членовъ даже послѣ ихъ смерти. Онъ но даетъ покоя Кэстльри даже и въ могилѣ, потому что, какъ онъ сказалъ въ одномъ изъ своихъ предисловій къ "Донъ-Жуану", система гнета и лицемѣрія, съ которою имя Кэстльри было тождественно, продолжалась еще долгое время послѣ его смерти. Онъ питаетъ страшное отвращеніе къ легитимизму и до отвращенія часто повторяемымъ фразамъ о "Британіи, владычицѣ морей".
Такимъ образомъ, Байронъ становится въ ряды радикальной оппозиціи; окруженный повсюду плутами, онъ смѣло громитъ политическій романтизмъ и священный союзъ, который былъ ничто иное, какъ возведенное въ систему политическое лицемѣріе Европы; онъ зло смѣется надъ лайбахскимъ конгрессомъ, "гдѣ двадцать чудаковъ хотѣли разрѣшить судьбу человѣчества". Въ "Донъ-Жуанѣ" (XIV пѣснь, 82 и т. д. стр.) онъ говоритъ:
"О, Вильберфорсъ, человѣкъ, озаренный черной славой, чьи заслуги выше всѣхъ пѣсенъ и похвалъ... Но тебѣ остается совершить еще кое-что -- въ одинъ прекрасный лѣтній вечеръ -- для возвращенія правъ другой половинѣ человѣческаго рода: ты освободилъ черныхъ, теперь запри бѣлыхъ!
"Запри плѣшиваго побѣдителя! Спровадь его, вмѣстѣ съ двумя товарищами, куда-нибудь въ Сенегалъ. Запри и спроси, какъ имъ нравится жить въ неволѣ?"
Какой языкъ! Какіе звуки посреди мертвой тишины угнетенной Европы! Они слышались въ политической атмосферѣ и раздавались громкимъ эхомъ кругомъ на далекое пространство. Ни одно слово Байрона не осталось неуслышаннымъ на землѣ, и всѣ бѣглецы и изгнанники, всѣ угнетенные и озлобленные обращали свои взоры на единственнаго человѣка, который, при всеобщемъ упадкѣ интеллигенціи и измельчаніи характеровъ, стоялъ непреклонный и прекрасный, какъ Аполлонъ, мужественный, какъ Ахиллесъ, гордый, какъ всѣ властители Европы.
Онъ самъ ("Донъ-Жуанъ", IV, 106) опредѣляетъ поэзію, какъ страсть. Его собственная поэма сдѣлалась теперь настоящимъ воплощеніемъ страсти. Въ его словахъ о будущихъ временахъ уже слышался громъ, который грохоталъ теперь по Европѣ ("Донъ-Жуанъ", VIII, 137; IX, 39; VIII, 50 и 51, IX, 24):
Онъ предрекъ революцію; онъ съ горечью долженъ былъ смотрѣть, какъ колебались затѣи карбонаріевъ. Наконецъ, революція разразилась: "отъ вершины Андъ до аѳонской скалы развѣвалось одной тоже знамя." Онъ былъ исключенъ изъ англійской литературы, а въ Италіи принужденъ перебираться изъ одного города въ другой. Онъ давно уже высказывалъ мысль, что человѣкъ долженъ дѣлать для человѣчества, а не писать стихи. Онъ зачастую выскавывался даже объ искусствѣ, какъ о пустомъ мишурномъ блескѣ.