Одинъ молодой ученый, котораго я назову Хольмомъ, былъ поклонникомъ Ибсена и считалъ великимъ счастьемъ быть съ нимъ лично знакомымъ. Ибсенъ и самъ очень любилъ молодого датчанина. Однажды въ Мюнхенѣ онъ получилъ отъ него пакетъ. Когда онъ его вскрылъ, оттуда выпала связка старыхъ писемъ, написанныхъ самимъ Ибсеномъ къ Хольму и кромѣ того его фотографія. При этомъ не было написано ни одного объяснительнаго слова. Ибсенъ начатъ раздумывать. Что бы это значило, что онъ мнѣ все это возвращаетъ? Онъ вѣрно сошелъ съ ума. Но если даже онъ и сошелъ съ ума, почему же посылаетъ онъ мнѣ обратно письма и фотографію? Вѣдь, такъ поступаютъ только обрученные, въ случаѣ разрыва своихъ отношеній. Онъ меня очень любитъ. Вѣроятно онъ смѣшалъ меня съ кѣмъ-то другимъ, котораго онъ также любитъ... и вѣрно съ женщиной. Но съ какой же женщиной? Разъ онъ болталъ мнѣ кое-что про г-жу Хольцендорфъ. Онъ вѣрно началъ за ней слишкомъ ухаживать, а у нея должно быть есть отецъ, или братъ, которые и потребовали отъ Хольма назадъ ея фотографію и письма. Но почему и какъ сошелъ онъ съ ума? Прошло нѣкоторое время. Разъ утромъ входитъ къ Ибсену пріѣхавшій съ сѣвера молодой Хольмъ. Онъ такой же, какъ и всегда. Послѣ обычныхъ предисловій Ибсенъ спросилъ: "Зачѣмъ вернули вы мнѣ назадъ мои письма"?-- "Я этого никогда не дѣлалъ".-- "Не переписывались-ли вы съ m-elle Хольцендорфъ"? Молодой человѣкъ съ нѣкоторымъ замѣшательствомъ отвѣтилъ:-- "Да".-- "Не потребовали-ли у васъ обратно письма, которыя вы отъ нея получали?" -- "Но почему же вы это знаете?" -- "А потому, что вы насъ смѣшали, такъ какъ любите насъ обоихъ". Обо всемъ остальномъ молодой человѣкъ говорилъ вполнѣ разумно.
Однако, это происшествіе не давало Ибсену покою. Онъ непремѣнно хотѣлъ узнать, что случилось съ юношей. Онъ пошелъ въ отель Лейенфельдеръ въ Мюнхенѣ и попросилъ швейцара разсказать ему объ образѣ жизни д-ра Хольма. Швейцаръ отвѣтилъ: принципіально мы не даемъ никакихъ свѣдѣній о нашихъ посѣтителяхъ. Но вы, д-ръ Ибсенъ, какъ старый мюнхенецъ, имѣете право спрашивать. Когда д-ръ Хольмъ просыпается, онъ требуетъ бутылку портвейна; къ завтраку бутылку рейнскаго, къ обѣду бутылку краснаго, а вечеромъ опять одну или двѣ бутылки портвейну.
И вотъ въ воображеніи Ибсена выростаетъ Эйлерть Левборгъ. Moлодого человѣка очень одареннаго, выдающагося ученаго безъ малѣйшаго педантизма, онъ претворяетъ въ Эйлерта Левборга съ виноградной лозой въ волосахъ. (Когда Хольмъ узналъ себя въ этомъ образѣ, ему это такъ понравилось, что онъ подписывался подъ своими работами Левборгъ). Ибсенъ узналъ, что однажды вечеромъ онъ потеряхъ написанный имъ манускрипть. Этотъ случай переходитъ въ Гедду Габлеръ.
Нѣкоторое время спустя Ибсенъ снова получилъ пакетъ отъ Хольма съ завѣщаньемъ ему своего наслѣдства. При этомъ ставилось много условій и говорилось объ обязанностяхъ, которыя долженъ выполнять Ибсенъ. Всѣ дѣвушки, съ которыми онъ когда-либо находился въ любовныхъ отношеніяхъ, были также его наслѣдницами: Альмѣ Ротбартъ въ Бременѣ онъ завѣщалъ столько-то, М-elle Елизѣ Краузхаръ въ Берлинѣ столько-то и т. д. И все значительныя суммы. Когда Ибсенъ, какъ человѣкъ практичный, подвелъ итогъ, оказалось, что сумма завѣщаннаго превышала его капиталъ. Тогда онъ любезно отказался отъ наслѣдства, но взялъ Альму Ротбартъ, какъ красную Діану въ Геддѣ Габлеръ, а образъ Эйлерта Левборга въ его воображеніи получилъ опредѣленные контуры.
Въ это же время вѣроятно Ибсенъ узналъ, что жена одного норвежскаго композитора сожгла однажды вечеромъ только что оконченную ея мужемъ симфонію въ припадкѣ ярости, вызванной ревностью изъ-за того, что мужъ поздно ночью вернулся домой. Гедда также сжигаетъ манускриптъ, потерянный Левборгомъ, изъ ревности, но другого сорта.
Наконецъ, въ то время въ Норвегіи ходили слухи про одну красивую, даровитую женщину, выдающійся также мужъ которой долгое время пьянствовалъ; послѣ того, какъ онъ излѣчился отъ своего порока, она, изъ желанія испробовать надъ нимъ свою власть, вмѣсто имениннаго подарка, вкатила къ нему боченокъ съ коньякомъ и сама ушла. Когда спустя нѣкоторое время она открыла къ нему дверь, онъ лежалъ безчувственно пьяный на полу. Можетъ быть, это послужило для Ибсена намекомъ для той сцены, гдѣ Гедда склоняетъ прежде пившаго Левборга начать снова пить, чтобы такимъ образомъ имѣть надъ нимъ власть и сломить Тею.
Такимъ то вотъ путемъ изъ незначительныхъ, разсѣянныхъ въ дѣйствительной жизни чертъ, собиралъ Ибсенъ строгое, связное, глубоко продуманное цѣлое.
Я говорилъ уже раньше, какъ полный ненависти пріемъ "Привидѣній" раздражилъ тогда 53 лѣтняго Ибсена. Не давая ничуть своего портрета въ д-ръ Штокманѣ, онъ тѣмъ не менѣе символизировалъ во "Врагѣ народа" преслѣдованій противъ себя. Въ "Дикой уткѣ" устами Грегерса Верле, онъ спрашиваетъ себя, дѣйствительно-ли было нужно объявить истину среднему человѣку, какимъ была читающая его публика и не была-ли ложь необходимой для его существованія. И только наконецъ въ Росмерехольмѣ онъ хоронитъ въ себѣ воспоминанія о нападкахъ на "Привидѣтя", Росмерсъ начинаетъ тамъ, гдѣ кончаеть Штокманъ; онъ хочетъ создать свободныхъ благородныхъ людей.
На Росмерса смотрѣли сперва, какъ на консерватора, какимъ въ Норвегіи считали и самого Ибсена за его "Союзъ молодежи". Но послѣ того, какъ поняли проводимое Росмерсомъ духовное освобожденіе, противъ него вооружились обѣ партіи, и преслѣдовали его также, какъ и Ибсена, послѣ того, какъ онъ въ своихъ "Привидѣніяхъ" заявилъ себя радикаломъ, что было неудобно норвежскимъ либераламъ.
Лѣтомъ передъ тѣмъ, какъ быхъ написанъ "Росмерсхольмъ", Ибсенъ встрѣтилъ скандинавскаго аристократа, который обладалъ такою же красивой и важной наружностью, какую можно себѣ представить у Росмерса.