Повидимому, авторъ остался совершенно холоденъ и при изображеніи ужасной картины смерти. Но это обманчивая внѣшность, какъ показываетъ отрывокъ изъ письма Флобера, помѣщеннаго въ сочиненіи Тэна "De l'intelligence" (т. I, стр. 94): "Когда я писалъ сцену отравленія Эммы Бовари, то самъ ясно ощущалъ во рту вкусъ мышьяка, точно самъ отравился, такъ что два дня у меня не варилъ желудокъ, а послѣ пріема пищи рвало". Душевный и тѣлесный кризисъ, происшедшій съ самимъ авторомъ, не замѣтенъ въ романѣ только благодаря его полному самообладанію.
Въ цѣлой книгѣ не встрѣчается ни одной личности, съ которою бы авторъ имѣлъ что-нибудь общаго или жизнь которой хоть мало-мальски радовала бы его. Личности всѣ безъ исключенія дюжинныя, некрасивыя, порочныя или жалкія. На этой ступени онѣ и остались. Напримѣръ, молодая женщина, несмотря на свои опасные инстинкты, въ порывахъ къ прекрасному, въ потребности идеаловъ и долго сохраняемой вѣрѣ въ романтизмъ любви, обнаруживаетъ такія качества, которыя при иномъ, болѣе мягкомъ, освѣщеніи могли бы облагородить ее даже при ея заблужденіяхъ. Чего бы не сдѣлала изъ нея Жоржъ Зандъ? Но Флоберъ не хочетъ идти торными путями; онъ умышленно лишаетъ всякой поэзіи такъ-называемые очаровательные пороки. То же. самое должно сказать и про обманутаго мужа. Несмотря на то, что онъ плохъ, какъ врачъ, и неуклюжъ, какъ человѣкъ, но своею добротою, терпѣніемъ, честностью и уваженіемъ къ Эммѣ при другихъ условіяхъ нотъ бы тронуть читателя. Въ минуту ея смерти онъ.выражаетъ искреннюю привязанность къ ней, готовность на самопожертвованіе, и эти качества, при малѣйшемъ желаніи автора, внушили бы намъ уваженіе къ нему. Но авторъ не хочетъ этого,-- изъ любви къ правдѣ онъ держитъ своихъ героевъ въ той рамкѣ, которую считаетъ подходящею. У него мужъ Бовари съ начала до конца человѣкъ добродушный, но безъ всякихъ достоинствъ, бездарный и жалкій.
Въ романѣ есть только одна нѣсколько симпатичная личность -- молодой аптекарскій ученикъ, Жюстенъ, который втайнѣ обожаетъ Эмму. Былъ моментъ, когда послѣ ея смерти поэтъ чуть было не принялся идеализировать его. Всѣ ушли, Жюстенъ подошелъ къ ея могилѣ; и тутъ "на могилѣ между елями стоитъ на колѣняхъ плачущій ребенокъ; грудь его, готовая разорваться отъ рыданій, издаетъ стоны подъ бременемъ безпредѣльнаго горя, которое мягче луннаго свѣта и непроницаемѣе ночнаго мрака".
Удивительно, что эти строки написаны Флоберомъ. Но вотъ что слѣдуетъ дальше: "Вдругъ скрипнула дверь рѣшетки. Вошелъ могильщикъ Лестибондуа; онъ пришелъ за забытымъ заступомъ. Онъ узналъ Жюстена, когда послѣдній перелѣзалъ обратно черезъ стѣну, и теперь догадался, кто у него воровалъ картофель".
Это единственное мѣсто въ подобномъ родѣ, оставшееся въ моей памяти отъ перваго чтенія романа спустя десять лѣтъ. Это удивительное мѣсто. Оно проникнуто ироніей, но невольной, не какъ у Гейне. Иронія здѣсь -- глубокомысліе, плодъ дѣятельности всесторонняго ума. Естественно, что Жюстенъ по смерти обожаемой женщины чувствуетъ себя въ грустномъ, даже поэтическомъ настроеніи. Но не менѣе естественно и то, что онъ прежде воровалъ картофель и что могильщикъ, путемъ геніальной догадки, видитъ оправданіе своихъ подозрѣній въ томъ обстоятельствѣ, что онъ перелѣзаетъ черезъ стѣну церковнаго двора. Но Флоберъ ставитъ рядомъ оба эти случая, обѣ эти стороны жизни, и это показываетъ въ немъ необыкновенную умственную силу и умѣнье владѣть матеріаломъ, которыя никогда не выражались такъ сознательно и въ такой формѣ.
Художническая иронія и здѣсь объективна, но правдива и не случайна, только совсѣмъ иначе, чѣмъ у Мериме. Она лишь стереоскопическій способъ воззрѣнія, рельефно изображающій дѣйствительность, скульптурно очерчивающій ея формы.
Не удивительно, что въ этомъ произведеніи ничего другаго и не замѣтили кромѣ наблюдательности и вѣрности дѣйствительному міру, вытекавшей изъ нея. Не будемъ говорить о томъ краткомъ періодѣ, когда люди недалекіе считали Флобера безнравственнымъ писателемъ. Взяло перевѣсъ другое воззрѣніе, по которому онъ то, что называютъ реалистомъ. Онъ копируетъ ничтожное и существенное съ одинаковою добросовѣстностью, но питаетъ склонность ко всему обыкновенному и нравственно-отталкивающему. Все стоитъ у него на одномъ уровнѣ, мощное, но суровое. Сторонники книги автора находили изложеніе его замѣчательнымъ, недовольные же ею думали, что талантъ автора -- фотографическій, а не художественный. Ожидали или боялись, что онъ напишетъ новую "Мадамъ Бовари".
Но ожиданія были, напрасны: объ авторѣ не было ни слуху, ни духу. Проходили годы, а онъ молчалъ. Наконецъ чрезъ семь лѣтъ Флоберъ опять явился съ романомъ, и читающая публика стала въ тупикъ. Здѣсь читатель переносится далеко отъ деревень Нормандіи, а по времени -- отъ XIX вѣка. Пропавшій было авторъ "Мадамъ Бовари" очутился на развалинахъ древняго Карѳагена. Въ "Саламбо" онъ изобразилъ ни больше, ни меньше какъ Карѳагенъ эпохи Гамилькара,-- городъ съ его цивилизаціею, о которыхъ не было извѣстно ничего достовѣрнаго, и войну между Карѳагеномъ и наемными войсками, не представляющую всемірно-историческаго интереса. Читатели ждали романа съ сюжетомъ изъ сферы брака, а вмѣсто того ихъ угостили древнекарѳагенскою жизнью, культомъ Таники и поклоненіемъ Молоху, осадами и битвами, ужасами безъ числа и мѣры, описаніемъ голодной смерти цѣлаго войска и медленной агоніи ливійскаго вождя, взятаго въ плѣнъ.
Всего страннѣе то, что все это, никому неизвѣстное и недоступное для провѣрки, весь этотъ вымершій варварскій міръ изображенъ наглядно, съ мелкими подробностями, и точность описаній такая же, какъ и въ первомъ романѣ. Оказалось, что литературные пріемы автора ни мало не обусловливаются свойствомъ сюжета: они одни и тѣ, же какъ въ обработкѣ этого колоссальнаго и чуждаго намъ сюжета, такъ и прежняго, взятаго изъ современной жизни. Авторъ сыгралъ съ публикою злую шутку и ясно показалъ ей, какъ мало она его понимала. Если кто-нибудь считалъ его реалистомъ, привязаннымъ къ родной почвѣ, тотъ могъ видѣть, какъ свободно чувствуетъ себя Флоберъ подъ тропиками. Если кто-нибудь думалъ, что его занимаетъ только жизнь мелкихъ буржуа съ ея пошлыми и смѣшными сторонами, что его талантъ -- фламандскаго пошиба, тому пришлось теперь узнать, что Флоберъ дѣлится мечтами своей юности съ людьми 1830 года и, подобно имъ, интересуется страстями древнихъ людей и варварскими обычаями. Но и послѣ появленія "Саламбо" лишь очень немногіе понимали, насколько Флоберъ въ сущности раздѣлялъ симпатіи и антипатіи коренныхъ романтиковъ. Африканское солнце и восточный бытъ очаровали его при чтеніи Байрона и Виктора Гюго, а личныя впечатлѣнія только усилили поэтическое увлеченіе. Запахъ кофе вызывалъ въ его воображеніи картины странствующихъ каравановъ и онъ ѣлъ отвратительную пищу съ священнымъ благоговѣніемъ, если она носила экзотическое названіе.
Флоберъ сдѣлалъ все, что могъ, чтобы создать нѣчто похожее на древній Карѳагенъ. Но, какъ художникъ, онъ понималъ, что тутъ дѣло не во внѣшнемъ сходствѣ, а во внутренней правдѣ. Его изображеніе многимъ показалось безусловно правдоподобнымъ; а когда высказано было сомнѣніе въ его соотвѣтствіи съ дѣйствительностію, давно исчезнувшею, то первый критикъ Франціи при мнѣ возразилъ: "Я думаю, что оно вѣрно". Но Флоберъ самъ открыто и смѣло выступилъ противъ скептиковъ. Онъ отвѣчалъ на нападки Сенъ-Бёва словами: "Вопросъ идетъ собственно не о точности изображенія, Я не обращаю вниманія на археологію. Если колоритъ не тотъ, если мелочи подобраны невѣрно, если нравы не вытекаютъ изъ религіи, а событія не объясняются страстями, если характеры не выдержаны, если костюмы не соотвѣтствуютъ обычаямъ, а зданіе климату, то моя книга невѣрна".