Это объясненіе какъ нельзя болѣе попадаетъ въ цѣль. Мы видимъ добросовѣстность художника и понимаемъ значеніе его словъ. Произведеніе его не было, подобно многимъ позднѣйшимъ романамъ изъ древняго міра, маскарадомъ, въ которомъ подъ античными костюмами скрывались новѣйшія страсти и понятія. Нѣтъ, здѣсь все было цѣльно, носило на себѣ одинаковую печать дикости и грозной силы. Любовь, хитрость, жажда мести, религіозность, сила воли -- все это было не въ духѣ новаго времени.
Любовь поэта къ истокѣ, очевидно, и здѣсь была столь же искрення и сильна, какъ и въ первомъ романѣ. Но было смѣшно, въ виду этого торжества надъ смертью и временемъ, говорить о фотографическомъ талантѣ Флобера. На основаніи этой книги можно было составить болѣе вѣрный взглядъ на реализмъ его перваго произведенія. Ясно было, что Флоберъ не былъ слѣпымъ подражателемъ случайной дѣйствительности. Видно было, что точность въ описаніяхъ и сообщеніи данныхъ коренится у него въ особенной ясности воображенія. Онъ видимо въ равной высокой степени обладалъ двумя стихіями, составляющими сущность художественнаго таланта,-- даромъ наблюдательности и даромъ созиданія образовъ. Онъ любилъ и былъ способенъ изучать природу и исторію, имѣлъ зоркій взглядъ изслѣдователя, отъ котораго не ускользала ни малѣйшая связь между отдѣльными элементами. Здѣсь не могло быть и рѣчи о фотографіи. Изученіе предмета есть нѣчто дѣятельное, живое; это -- прозрѣніе въ сущность его, а копировка, напротивъ, нѣчто страдательное, механическое, не знающее различія между существеннымъ и несущественнымъ. Притомъ же у Флобера былъ темпераментъ художника,-- та сила духа, которая перерабатываетъ и отливаетъ въ формы весь матеріалъ, добытый наблюденіемъ и изученіемъ. Эта-то дѣятельность и создаетъ стиль. Вѣдь что такое стиль, какъ не чувственное выраженіе темперамента, какъ не средство, которымъ писатель заставляетъ читателя видѣть вещи такъ, какъ онъ ихъ видѣлъ. Стиль полагаетъ различіе между художественно-вѣрнымъ истинѣ образомъ и удачнымъ снимкомъ, а такой стиль былъ всегда присущъ Флоберу.
Едва успѣвалъ онъ собрать запасъ наблюденій и кончить подготовительную научную работу для какого-либо произведенія, какъ они уже больше не интересовали его сами по себѣ и на очереди стоялъ вопросъ объ изящномъ изложеніи. Языкъ былъ все, а подготовка къ книгѣ была почти забыта, становилась на второй планъ. Флоберъ точенъ и на него можно положиться. Но онъ обыкновенно говорилъ, что это не заслуга, а просто долгъ чести, лежащій на писателѣ по отношенію къ публикѣ, но что сама по себѣ эта правдивость не имѣетъ ничего общаго съ искусствомъ. Нѣтъ,-- восклицалъ онъ громогласно, съ сильнымъ шестомъ,-- единственная важная и долговѣчная вещь подъ солнцемъ -- это хорошо составленная рѣчь, такая рѣчь, у которой есть руки и ноги, которая тѣсно связана съ предыдущимъ и послѣдующимъ и которая лелѣетъ слухъ, если читать ее громко самому себѣ. Поэтому онъ каждый день писалъ понемногу, не больше пяти или шести страницъ, взвѣшивалъ каждое слово, не любилъ повтореній, однозвучныхъ окончаній, шороховатостей; онъ преслѣдовалъ повторявшееся слово на 30--40 строчкахъ, даже избѣгалъ повторенія одного и того же слова въ предложеніи. Часто досаждала ему извѣстная буква; онъ подыскивалъ такія слова, гдѣ ея не было, иногда велъ войну противъ r, если ему нужны были плавные звуки. Потомъ онъ прочитывалъ написанное вслухъ и пѣлъ зычнымъ голосомъ, такъ что прохожіе останавливались передъ его домомъ. Многіе считали его адвокатомъ и полагали, что онъ подготовляетъ судебныя рѣчи.
Въ этомъ стремленіи къ совершенству Флоберъ испытывалъ тяжкія муки. Это -- муки рожденія, знакомыя каждому писателю; но его припадки были такъ мучительны, что онъ вскакивалъ и кричалъ, бранилъ себя глупцомъ, идіотомъ, и едва была побѣждена одна трудность, какъ возникала новая. Онъ сидѣлъ за письменнымъ столомъ какъ бы подъ вліяніемъ магнетической силы, погруженный въ безмолвную думу. Тургеневъ, его преданный и близкій другъ, часто видавшій его въ такомъ положеніи, говорилъ, что трогательно видѣть человѣка, столь нетерпѣливаго, терпѣливо борющагося съ языкомъ.
Однажды онъ проработалъ цѣлый день надъ одною страницей своего послѣдняго романа, сходилъ обѣдать и, воротившись вечеромъ, хотѣлъ развлечься въ постели чтеніемъ этой страницы, но нашелъ ее плохою. Онъ вскочилъ съ постели, несмотря на свои 50 лѣтъ, началъ передѣлывать ее и проработалъ цѣлую ночь то за столомъ, то въ постели, такъ какъ было холодно.
Какъ онъ любилъ и вмѣстѣ съ тѣмъ проклиналъ языкъ! Не характеристично ли это, что въ "Мадамъ Бовари" онъ только въ одномъ мѣстѣ, позабывшись, говоритъ отъ своего имени. Онъ досадуетъ на то холодное равнодушіе, о которомъ Рауль выслушиваетъ любовное признаніе Эммы, очень простое, но искреннее и страстное. Авторъ восклицаетъ съ негодованіемъ: "Какъ будто избытокъ чувствъ не высказывается порою въ самыхъ пошлыхъ сравненіяхъ, какъ будто кто-нибудь можетъ точно опредѣлить мѣру своихъ потребностей, представленій или страданій! Вѣдь человѣческій языкъ есть лопнувшій сосудъ, на которомъ мы разыгрываемъ наши мелодіи, какъ бы акомпанируя медвѣжьей пляскѣ, а между тѣхъ мы желаемъ растрогать ими звѣзды".
Такая жалоба въ устахъ подобнаго человѣка служитъ мѣрою болѣзненныхъ стремленій великаго стилиста къ художественному совершенству.
Если подобное стремленіе разъ обнаружилось въ области извѣстнаго искусства, оно не заглохнетъ. Ни одинъ посвѣщенный въ искусство, писавшій послѣ Флобера и понявшій его идеалъ писателя, не могъ вполнѣ добросовѣстно предъявлять менѣе строгія требованія къ самому себѣ, чѣмъ какія онъ предъявлялъ. Поэтому-то друзья Флобера -- люди сочувствовавшіе ему и ученики самые строгіе и самобытные стилисты нашего вѣка.
Самъ Флоберъ въ теоріи не былъ на сторонѣ оригинальности слога. Онъ наивно вѣрилъ въ возможность одного идеальнаго, вполнѣ совершеннаго стиля. Онъ называлъ этотъ стиль, который старался выработать, совершенно безличнымъ. А между тѣмъ онъ былъ не инымъ чѣмъ, какъ выраженіемъ его собственной личности, которой онъ не замѣчалъ въ написанномъ.
Гюи де Мопассанъ осторожно замѣтилъ, что старую фразу: "Le style c'est l'homme" относительно его слѣдуетъ измѣнить такъ: "человѣкъ -- это слогъ!" Онъ былъ, такъ сказать, олицетворенный слогъ. Для насъ не лишено значенія, что писатель, преимущественно передъ всѣми другими представлявшій собою новое направленіе во французской литературѣ, далеко не былъ подражателемъ случайной дѣйствительности или фотографомъ, какъ обыкновенно выражались его порицатели, а наоборотъ -- безукоризненнымъ художникомъ.