IV.
Самъ Флоберъ никогда ничего не разсказывалъ читателямъ про себя. То же молчаніе, какъ о частной жизни, хранилъ онъ и относительно своихъ художническихъ принциповъ. При такихъ условіяхъ надобно испытать всѣ доступные намъ пути, могущіе вести въ его заповѣдные тайники. Однимъ изъ ближайшихъ и лучшихъ представляется основательное изученіе произведеній его близкаго друга и собрата по искусству, Луи Булье. Оба друга, при поверхностномъ взглядѣ, кажутся намъ людьми различными и разныхъ дарованій. Флоберъ составилъ эпоху во французской литературѣ, а Булье былъ второстепенный или даже третьестепенный писатель. Флоберъ былъ романистъ, Булье -- лирикъ и драматургъ. Но эта разница не касается сути дѣла. Они любили другъ друга, потому что были родственны по духу; не безъ уважительной причины посвятилъ Флоберъ свое первое произведеніе Булье, а послѣдній ему всѣ свои лучшія сочиненія. При внимательномъ изученіи обоихъ писателей оказывается много сходства между стихами Булье и прозою Флобера, и знакомство съ первымъ проливаетъ свѣтъ на болѣе темныя стороны дѣятельности величайшаго изъ его друзей.
Одно изъ самыхъ замѣчательныхъ произведеній Булье -- это "Les fossiles", начинающееся великолѣпною картиной земли до потопа и первобытныхъ животныхъ. Затѣмъ разсказывается поэтически, но научнымъ тономъ, исторія образованія и развитія земли до появленія первой человѣческой пары" Произведеніе оканчивается вдохновеннымъ видѣніемъ человѣчества въ будущемъ.
Мы встрѣчаемъ ту же страсть къ колоссальному и чудовищно-грандіозному и у автора "Саламбо". Въ стремленіи Флобера вызвать на свѣтъ вымершія народности и религіи мы замѣчаемъ ту же склонность въ міру ископаемому, какъ и у Булье. Наконецъ, у него мѣстами выражается ясно стремленіе, всюду господствующее у его друга, слить въ одно цѣлое науку съ поэзіей.
Флоберъ углублялся въ изученіе классическихъ и семитическихъ литературъ, а Булье выучился по-китайски и обрабатывалъ китайскіе сюжеты въ длинномъ рядѣ стихотвореній. Въ подобныхъ изслѣдованіяхъ и поэтическихъ опытахъ, изъ нихъ проистекавшихъ, оба писателя искали спасенія отъ своей эпохи, имъ ненавистной. Оба безсознательно шли по слѣдамъ Гёте. Но оба они сверхъ того удовлетворяли этимъ одной и той же потребности: показать читателю относительное значеніе всѣхъ формъ жизни, отнять у него гордыню прогресса, выражавшуюся фразою: "Какъ мы далеко ушли впередъ!" -- и внушить ему мысль, что наша культура, открытая и описанная спустя тысячелѣтіе послѣ насъ, оказалась бы малымъ чѣмъ разумнѣе древней или чуждой намъ.
Оба писателя старались воспроизвести первобытный міръ въ его исторической или неисторической непосредственности, безъ лишнихъ новѣйшихъ прикрасъ, и не отступали ни передъ какимъ затрудненіемъ. Уже и по самой сути дѣла трудно изобразить допотопный міръ съ его странною растительностію и чудовищными животными. Но Булье вдобавокъ избѣгаетъ терминовъ, имѣющихъ связь съ новѣйшими понятіями.
Онъ описываетъ птеродактиловъ, ихтіозавровъ и плезіозавровъ, мамонтовъ и мастодонтовъ, не называя ихъ: Мы узнаемъ ихъ лишь по фамиліямъ, походкѣ, образу жизни. Подобнымъ же образомъ Флоберъ въ "Саламбо" воздерживался отъ всякаго даже отдаленнаго намека на современный бытъ. Поетъ какъ, будто не знаетъ его или забылъ объ его существованіи. Тутъ объективность художника совпадаетъ съ объективностью ученаго.
И въ этомъ -- главная задача обоихъ поэтовъ. Сознательно или безсознательно, они слѣдовали новой идеѣ отношенія поэзіи къ наукѣ. Они хотѣли внести и свой трудъ въ общую сокровищницу, создать такую поэзію, которая бы опиралась вполнѣ на научную основу.
Верхомъ честолюбія для Булье было, какъ извѣстно, написать такую поэму, которая бы обнимала собою результаты новой науки и была бы для нашего времени тѣмъ, чѣмъ была для древняго міра удивительная поэма Лукреція "De rerum natura". Флоберъ тоже, повидимому, лелѣялъ подобную мечту. Но это желаніе у него выразилось опредѣленнѣе, въ силу его ненависти къ человѣческой глупости. Онъ выполнилъ его въ отрицательномъ смыслѣ и въ двухъ разныхъ формахъ: въ сочиненіи "Искушеніе святаго Литонія", въ которомъ онъ изображаетъ всѣ религіи человѣчества и системы морали, какъ сумасбродныя грезы пустынника, и въ послѣдней повѣсти -- "Буваръ и Пекюшё". Въ ней безчисленныя заблужденія и ошибки двухъ молодыхъ глупцовъ даютъ автору поводъ составить родъ энциклопедіи изо всѣхъ областей знанія, въ которыхъ они дѣлали промахи. Въ "Искушеніи святаго Антонія" авторъ собственно создалъ трагедію человѣческаго ума. Здѣсь послѣдній вполнѣ и жалкимъ образомъ обнаруживаетъ свое сумасбродство; это тотъ же король Лиръ въ пустынѣ.
Въ повѣсти "Буваръ и Пекюше" онъ рисуетъ каррикатуры, наивное невѣжество, дилетантскія ошибки во всѣхъ отрасляхъ науки и техники въ лицѣ двухъ забавныхъ товарищей. Произведеніе это посмертное; напечатана только первая часть его, да и то не совсѣмъ обработанная. Но въ высшей степени характеристиченъ замыселъ Флобера -- для полнаго изображенія универсальной глупости прибавить еще вторую часть, въ которой двое жалкихъ невѣждъ, начавшіе и оканчивающіе свою карьеру писцами, нападаютъ на мысль -- списать глупости всѣхъ извѣстнѣйшихъ писателей (не исключая и Флобера) и составить изъ этого одинъ томъ.