Жоржъ Зандъ не написала ничего болѣе граціознаго; шутливый тонъ этого заключенія, отмѣчающій также родственный этому, столь же прелестный, глубокомысленный романъ Т, но вообще рѣдко встрѣчающійся въ ея повѣствованіи, совершенно въ духѣ восемнадцатаго столѣтія. И художественная форма отличается здѣсь тою замкнутою въ себѣ сжатостью, которая обыкновенно служитъ первымъ условіемъ для того, чтобы произведеніе дошло до потомства. Marquise создана, чтобы быть принятой во всякую антологію французскихъ литературныхъ образцовъ. Въ цѣломъ рядѣ слѣдующихъ затѣмъ сочиненій Жоржъ Зандъ изображаетъ женскую натуру такъ, какъ она ее себѣ представляетъ въ томъ случаѣ, когда она не испорчена, именно цѣломудренной, гордой, энергичной, воспріимчивой въ любовной страсти, но возвышающейся надъ ней и сохраняющей въ ней свою чистоту. Она охотно приписываетъ женщинѣ нравственное превосходство надъ мужчиной. Но и мужская натура, іакъ она любитъ рисовать ее въ своихъ произведеніяхъ, хороша въ своей сущности, хотя въ господствующихъ классахъ она омрачается врожденною тираніей, жертвами которой становятся женщина и простой народъ.
Убѣжденіе Руссо въ первоначальномъ совершенствѣ природы и въ испорченности общества служитъ основой всѣхъ этихъ разсказовъ. Женскіе образы, какъ Фіалема въ Симонѣ, Эдмея въ Мопра, Консюэло въ романѣ, озаглавленномъ тѣмъ же именемъ (для которой m-me Віардо была до нѣкоторой степени моделью), являются чистымъ выраженіемъ тонической молодой дѣвушки у Жоржъ Зандъ. Ея роль воодушевлять, исцѣлять или воспитывать мужчину; она не знаетъ колебаній, твердость составляетъ самую суть ея характера. Она жрица любви къ отечеству, жрица свободы, искусства, цивилизаціи. Изъ названныхъ романовъ Консю эло самый обширный и наиболѣе извѣстный; онъ начинается мастерски, но совершенно утопаетъ (какъ и многіе романы Бальзака, не говоря уже о болѣе объемистыхъ произведеніяхъ Дюма) въ романтической восторженности. Художественное воззрѣніе того вѣка располагало, какъ мы знаемъ, къ преувеличеніямъ; не одинъ Викторъ Гюго ежеминутно былъ готовъ перейти черту, за которой начинается безобразіе.
Рядомъ съ этими романами, въ которыхъ является героиней молодая, нравственно сильная дѣвушка, стоитъ нѣсколько другихъ, гдѣ зрѣлая женщина выступаетъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ и въ которыхъ Жоржъ Зандъ иногда болѣе прямымъ образомъ изображаетъ свой собственный характеръ. Таковы Le secrétaire intime, болѣе слабый трудъ, и Lucretia Floriani, одно изъ самыхъ замѣчательныхъ произведеній ея пера. Большинству читателей Лукреція покажется отталкивающимъ или возмутительнымъ парадоксомъ, такъ какъ она хочетъ поддержать честность, даже цѣломудріе женщины, которая, будучи итальянскою актрисой и драматическою писательницей, имѣетъ четверыхъ дѣтей, принадлежащихъ тремъ разнымъ отцамъ. Но это романъ, разрѣшившій трудную задачу, поставленную себѣ авторомъ: дать намъ возможность заглянуть въ женскую натуру, настолько богатую и здоровую, чтобъ постоянно чувствовать потребность любви, настолько благородную, чтобы никогда не быть униженной, и съ такими художественными задатками, что она не только не можетъ успокоиться однимъ единственнымъ чувствомъ, но что даже при повторяющихся разочарованіяхъ не изсякаетъ потокъ ея способности въ ощущеніямъ. Жоржъ Зандъ посчастливилось разрѣшить эту задачу, потому что она прямо взяла ключъ, который предлагала ей собственная природа. Многіе, слышавшіе толки о ея безпорядочной жизни, о ея связяхъ съ Жюлемъ Сапдо, Альфредомъ де-Мюссе, Мишелемъ де-Бурке, Фредерикомъ Шопеномъ и полдюжиною другихъ, навѣрное, въ тайнѣ спрашивали себя, какимъ образомъ такія чистыя, при всей ихъ страстности, такія возвышенныя произведенія, какъ ея романы, могли возникнуть изъ такой безпорядочной, даже по всеобщимъ понятіямъ такой недостойной жизни. Жоржъ Зандъ однажды сама опредѣлила свою художественную любознательность: когда рѣчь заходила о людоѣдахъ, ей невольно приходила мысль о томъ, каково должно быть на вкусъ человѣческое мясо. Многіе найдутъ, что эта пытливость не можетъ служить достаточнымъ объясненіемъ. Въ Лукреціи Флоріани она дала подробную психологію своей души, въ томъ видѣ, въ какомъ она была въ тридцатилѣтнемъ возрастѣ. Я попытаюсь возстановить эту психологію изъ многочисленныхъ мѣстъ, разсѣянныхъ въ романѣ.
"Лукреція Флоріани была,-- кто бы это подумалъ?-- отъ природы такъ хе цѣломудренна, какъ душа младенца. Я признаюсь, что очень удивительно слышать это о женщинѣ, которая такъ иного и такъ многихъ любила. Вѣроятно, это зависитъ оттого, что въ чувственномъ отношеніи она была въ высшей степени сильно организована, хотя въ глазахъ тѣхъ мужчинъ, которые ей не нравились, она казалась холодной, какъ ледъ, бъ рѣдкіе промежутки, когда ея сердце было свободно, ея мозгъ оставался безъ стремленія; и еслибъ ее постоянно держали въ отдаленіи отъ другаго пола, изъ нея вышла бы превосходная монахиня, спокойная, невинная. Это значитъ, ничто не могло быть чище ея мыслей, когда она была одна; но когда она любила, то все, что не было ея возлюбленнымъ, какъ бы не существовало для нея въ чувственномъ отношеніи, было пустымъ воздухомъ, чистымъ ничто. Потому-то Лукреція и говоритъ о любви: "Я знаю, что происхожденіе любви приписываютъ чувствамъ; но это не относится къ даровитымъ женщинамъ. У нихъ она подвигается шагъ за шагомъ. Она сначала овладѣваетъ годовой, она стучится въ дверь воображенія, безъ золотаго ключа она не можетъ въ него проникнуть. Когда она покоритъ фантазію, прокрадывается во всѣ наши влеченія -- и мы любимъ человѣка, властвующаго надъ нами, любимъ его какъ Бога, какъ ребенка, какъ брата, какъ супруга, какъ все, что можетъ любить женщина". Писательница объясняетъ, какимъ образомъ эротическая иллюзія могла постоянно съизнова овладѣвать душой Лукреціи, въ особенности какъ возникла ея послѣдняя сильная страсть къ принцу Карлу (Шопенъ служилъ ему моделью).
Такимъ богатымъ натурамъ послѣдняя любовь всегда кажется первою, и, по крайней мѣрѣ, можно навѣрное утверждать, что если чувство измѣряется степенью энтузіазма, то она никогда до тѣхъ поръ не любила такъ горячо. Энтузіазмъ, который она чувствовала къ другимъ мужчинамъ, былъ непродолжителенъ. Они не съумѣли его поддержать или возобновить. Любовь на нѣкоторое время переживала разочарованіе; затѣмъ наступалъ періодъ великодушія, заботливости, состраданія, преданности,-- однимъ словомъ, періодъ материнскаго чувства, и можно видѣть почти чудо въ томъ, что страсть, съ самаго начала столь безразсудная, могла жить такъ долго, хотя свѣтъ, судящій только по наружности, отзывается съ удивленіемъ и гнѣвомъ объ этой женщинѣ, въ его глазахъ производящей такой внезапный, такой безусловный разрывъ. Подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ страстей она едва ли была счастлива и ослѣплена въ теченіе недѣли, я если затѣмъ абсолютная преданность продолжалась годъ или два послѣ любви, нелѣпость и недостойность которой она давно угадала, то не было ли это высшею жертвой мужества и силы, гораздо болѣе высокой, чѣмъ была бы жертва цѣлой жизни, принесенная существу, которое считала достойнымъ ея?
Мы понимаемъ, почему Лукреція постоянно чувствовала влеченіе къ слабохарактернымъ мужчинамъ: ея независимый характеръ, въ соединеніи съ материнскимъ инстинктомъ, были тому причиной. Мысль быть подъ чьей-нибудь охраной всегда ей была невыносима; всякій разъ какъ она искала опоры у существъ болѣе сильныхъ, чѣмъ она сама, ее отталкивала ихъ холодность, такъ что ей стало доступно вѣрованіе, что любовь и энергія могутъ соединиться только съ сердцемъ, выстрадавшимъ столько же, сколько и ея собственное.
Мы видимъ, наконецъ, какъ отношеніе ея къ дѣтямъ,-- Лукреція, какъ и Жоржъ Зандъ, самая нѣжная, самая любящая мать,-- должно дѣйствовать на ея любовный міръ: "Она испытывала материнское чувство къ своимъ любовникамъ, не переставая, въ то же время, быть матерью для своихъ дѣтей, и оба эти чувства, постоянно находившіяся въ раздорѣ между собою, всегда оканчивали борьбу уничтоженіемъ менѣе упорной страсти. Всегда дѣти одерживали побѣду; любовники же, взятые, такъ сказать, изъ великаго воспитательнаго дома цивилизаціи, рано или поздно принуждены были въ него возвратиться".
Наконецъ, Лукреція говоритъ о своемъ отношеніи къ приговору, произнесенному свѣтомъ надъ ея репутаціей и ея жизнью, говоритъ о венъ словами, которыя можно прямо примѣнить къ Жоржъ Зандъ: "Я никогда не искала скандала, я могла подать поводъ къ соблазну, но помимо моего желанія и воли. Никогда не любила я одновременно двухъ мужчинъ; никогда даже въ мысляхъ не принадлежала иначе, какъ одному, пока продолжалась моя страсть. Когда я переставала его любить, я, все-таки, его не обманывала, я разрывала съ нимъ. Всякій разъ, когда я любила, моя любовь была такъ полна и совершенна, что я думала, что она первая и послѣдняя въ моей жизни. Несмотря на это, вы не можете назвать меня честною женщиной, но сама я имѣла твердое убѣжденіе въ своей честности. Я отдаю свою жизнь на судъ свѣта, не возставая противъ него, не находя его несправедливымъ въ его общихъ правилахъ, но и не соглашаясь съ тѣмъ, что онъ правъ предо мною" { Lucretia Floriani, стр. 169, 67, 130, 126, 38.}.
Лукреція Флоріани составляетъ, повидимому, самый рѣзкій контрастъ съ маленькою группой остроумныхъ, простыхъ крестьянскихъ разсказовъ, послѣдовавшихъ довольно скоро за этимъ романомъ и возводящихъ насъ до самаго 1848 года. Въ дѣйствительности же разница между ними и La mare au diable, Franèois le champi, La petite Fadette не такъ велика, какъ кажется. То, что влекло Жоржъ Зандъ къ крестьянамъ Берри, къ сельскимъ идилліямъ ея родины, былъ все тотъ же, унаслѣдованный отъ Руссо культъ природы,-- культъ, придавшій вѣса и силы ея протестамъ противъ общественнаго порядка. Ея секретарь, нѣмецъ Мюллеръ-Штрюбингъ, одинъ изъ многихъ, по отношенію къ которымъ она доказывала на дѣлѣ правила Лукреціи Флоріани, обратилъ ея вниманіе на сельскіе разсказы Ауэрбаха и этимъ далъ толчокъ къ появленію нѣкоторыхъ твореній, доставившихъ ей самый обширный кругъ читателей, какъ вслѣдствіе ихъ нравственной чистоты, такъ и по обилію въ нихъ чувства. Подобно тому, какъ Спиноза, апостолъ непорочности въ природѣ, побудилъ Ауэрбаха сдѣлаться поэтомъ крестьянъ, такъ Жоржъ Зандъ нашла то же побужденіе въ поклонникѣ природы Руссо. Конечно, ея французскіе крестьяне "неправдоподобны" въ томъ смыслѣ, въ которомъ "правдоподобны" крестьяне Бальзака въ его Les Fay sans; они не только созданы съ теплою симпатіей, между тѣмъ какъ бальзаковскіе съ живою антипатіей, но они любезны и деликатны; они относятся къ дѣйствительнымъ крестьянамъ, какъ пастухи Ѳеокрита къ пастухамъ Греціи. Тѣмъ не менѣе, эти разсказы имѣютъ преимущество, зависящее исключительно отъ выбора сюжета,-- преимущество, котораго лишены остальные романы писательницы. Они наивны, въ нихъ есть вообще рѣдкая, а во французской литературѣ въ особенности, привлекательность наивности. Все, что въ Жоржъ Зандъ напоминало крестьянское дитя, деревенскую дѣвушку, все, что въ ней есть сроднаго съ таинственнымъ ростомъ растенія, съ вѣтеркомъ, дующимъ неизвѣстно откуда и куда, все невѣдомое, безмолвное, что такъ явственно проявляется въ ней самой, но оставалось въ такомъ невоздѣланномъ видѣ въ ея произведеніяхъ, потому что заглушалось пафосомъ и декламаціей,-- все это открылось здѣсь въ своей безъискусственной наивности.
La mare au ditible (1841 г.) -- жемчужина между этими сельскими разсказами. Она обозначаетъ кульминаціонный пунктъ идеализма во французскомъ романѣ. Жоржъ Зандъ здѣсь въ дѣйствительности написала то, что въ тѣхъ, ранѣе приведенныхъ словахъ она называла своею программой: пастораль девятнадцатаго столѣтія.