Самый выдающійся признакъ романтической натянутости въ этой книгѣ -- это заключительная катастрофа: Жакъ не находитъ лучшаго средства освободить Фернанду, кромѣ самоубійства, которое для нея должно имѣть видъ случайной смерти. Это переноситъ насъ въ область чистой фантазіи. Но въ остальномъ невѣрность дѣйствительности въ этомъ романѣ болѣе мнимая, чѣмъ реальная. Современной школѣ легко указывать на недостатокъ мѣстной опредѣленности, дѣйствительнаго занятія и т. д.; дѣйствующія лица въ первыхъ романахъ Жоржъ Зандъ не имѣютъ Никакого занятія помимо любви. Но дѣйствительность, встрѣчающаяся здѣсь, есть дѣйствительность внутренняя,-- дѣйствительность чувствъ. И ее оспаривали въ наше время. Теперь въ модѣ находить неестественными и невѣрными дѣйствительности чувства, подобныя тѣмъ, которыя здѣсь изображаются, такое бурное отчаяніе при видѣ общественнаго порядка, такую страстную нѣжность, такое чистое и пламенное чувство дружбы между мужчиной и женщиной {Эмиль Золя пишетъ о дѣйствующихъ лицахъ въ ( Documents littéraires, стр. 222): "Я не могу выразить того впечатлѣнія, которое на меня производятъ подобные образы; они меня сбиваютъ съ толку, поражаютъ меня, какъ будто они побились объ закладъ, что будутъ ходить на рукахъ. Я рѣшительно не понимаю ихъ жалобъ, не понимаю ихъ вѣчной горечи. На что они жалуются? Чего хотятъ? Они берутъ жизнь съ превратной стороны, потому естественно, что они несчастны. Съ" частію, жизнь -- прекрасная дѣвушка. Съ ней всегда можно войти въ соглашеніе, если имѣешь настолько добродушія, чтобы примириться съ непріятными часами". Золя въ этой каррикатурѣ Жоржъ Зандъ рисуетъ свой собственный образъ или, вѣрнѣе, свою собственную каррикатуру, ибо онъ, конечно, не такъ вульгаренъ.}. Однако, должно принять въ соображеніе, что дѣйствующія лица Жоржъ Зандъ значительно возвышаются надъ среднимъ уровнемъ. Она изображаетъ сильныя натуры и, собственно говоря, она въ этихъ романахъ даетъ ничто иное, какъ психологію своихъ собственныхъ чувствъ. Она только безпрестанно видоизмѣняетъ обстоятельства, въ которыхъ выражаетъ свои собственныя ощущенія, и ея геніальный даръ самонаблюденія помогаетъ ей вѣрною рукой выводить психологическія заключенія. Интересно видѣть, какъ въ этихъ юношескихъ произведеніяхъ постоянное стремленіе найти равную себѣ мужскую душу заставляетъ ее какъ бы раздваиваться на два пола. Какъ ни страстно прославляетъ она любовь, съ такою силой овладѣвшую душевнымъ міромъ замѣчательной женщины и великодушнаго мужчины, все-таки, они оба, какъ Жакъ, такъ и Лелія, питаютъ болѣе высокое, болѣе идеальное чувство дружбы къ существу другаго пола, ихъ понимающему. Въ сравненіи съ этимъ чувствомъ глубокаго взаимнаго пониманія любовное отношеніе Леліи къ Стеніо и Жака къ Фернандѣ кажется только слабостью этихъ великихъ душъ. Лелія имѣетъ въ Треннарѣ друга, который ее понимаетъ, Жакъ -- равную подругу въ Сильвіи. Онъ любилъ бы ее, еслибъ она не была его сводною сестрой или, скорѣе, еслибъ онъ не имѣлъ основанія этого опасаться; но чувство его къ ней -- таить въ себѣ красоту, которой едва ли бы могли достигнуть исключительно любовныя отношенія. Я хорошо помню, какое сильное впечатлѣніе произвели на меня отношенія между Жакомъ и Сильвіей, когда я въ первый разъ читалъ эту книгу. Я, конечно, видѣлъ, что Жакъ до нѣкоторой степени неправдоподобенъ, Сильвія точно также: она только другъ его, обладающій его довѣріемъ и понимающій его; но идеальный токъ между ними имѣетъ свою дѣйствительность и онъ электризовалъ меня. Эта Сильвія возстала на вопль, которымъ геніальный духъ взывалъ въ пустомъ мірѣ къ себѣ подобнымъ; ея образъ, конечно, не болѣе, какъ постулатъ великаго, одинокаго сердца, но что же поэзія, какъ не это? Несмотря на несовершенство этого романа, отношенія между Жакомъ и Сильвіей придаютъ ему поэтическій ореолъ; мы какъ бы смотримъ чрезъ пившій міръ страстей въ міръ высшій, гдѣ болѣе чистыя, хотя и земныя души любятъ и понимаютъ другъ друга. Образы, подобные этимъ, служатъ иллюстраціей тому живому стремленію къ дружбѣ, которое испытывала Жоржъ Зандъ въ тѣ дни и которое такъ одушевляло романтическую молодежь. Слѣдующіе за первою группой ея романовъ Lettres d'un voyageur, начинающіеся непосредственно послѣ разлуки съ Альфредомъ де-Мюссе въ Венеціи и простирающіеся за слѣдующіе годы, позволяютъ намъ заглянуть въ ея дружескія связи и вообще представляютъ одно изъ произведеній, въ которыхъ писательница наиболѣе чистосердечно открываетъ намъ свой душевный міръ, хотя относительно всѣхъ личныхъ обстоятельствъ она соблюдаетъ сдержанность, затемняющую изображеніе для непосвященнаго. Въ этомъ произведеніи можно прослѣдить за ней, начиная съ ея жизни съ красивымъ, но глупымъ итальянскимъ докторомъ (д-ръ Падмелло), ради котораго она пожертвовала Мюссе, до ея энтузіазма къ Эверару (Мишель де-Бурже, ея адвокатъ въ разводномъ процессѣ),-- энтузіазма, внушившаго ей прекрасный романъ Симонъ. Между "тамъ начальнымъ и конечнымъ пунктомъ заключаются всѣ добрыя и сердечныя дружескія отношенія съ Франсуа Ролляна, Жюлемъ Перо я всѣми остальными, съ которыми она постоянно чувствовала потребность имѣть обмѣнъ мыслей и писемъ, у которыхъ она училась и къ которымъ обращалась въ товарищескомъ тонѣ съ искреннимъ "ты"; далѣе всѣ чисто-художническія, товарищескія отношенія къ Францу Листу, къ графинѣ д'Агу, къ Мейерберу и ко многимъ другимъ геніальнымъ мужчинамъ и женщинамъ между ея современниками. Ни въ какомъ другомъ произведеніи мы не находимъ у нея такого краснорѣчія, ни въ какомъ другомъ ея произведеніи изложеніе не течетъ такими полными лирико-риторическими волнами. Нигдѣ нельзя лучше изучить ея лирическаго стиля,-- того стала, который даетъ себя чувствовать въ ея романахъ за предѣлами діалоговъ. Полнозвучіе составляетъ главное ея свойство. Стиль катится длинными, прекрасными ритмами, равномѣрный въ своемъ паденіи и повышеніи, пѣвучій въ мечтаніяхъ, гармоническій даже въ выраженіи отчаянія и безнадежности. Врожденное равновѣсіе ея души отражается въ соразмѣрности этихъ предложеній: никогда ни крика, ни толчка, ни содроганія въ стилѣ. У него есть полетъ, онъ паритъ на широкихъ крыльяхъ, но ни скачка, ни внезапнаго паденія. Онъ лишенъ мелодія, но въ немъ звучатъ богатыя гармоніи, онъ лишенъ красокъ, но его рисунокъ имѣетъ полную красоту игры линій. Никогда Жоржъ Зандъ во дѣйствуетъ непривычнымъ или смѣлымъ словоизобрѣтеніемъ, рѣдко или никогда -- поражающею картиной. Какъ въ изложеніи ея нѣтъ кричащихъ звуковъ, такъ и картины ея не обнаруживаютъ сильныхъ или рѣзкихъ красокъ. Она романтична своимъ энтузіазмомъ, романтична тѣмъ, что отдается всею своею личностью чувствамъ, презирающимъ всѣ правила и всякую норму, но она классична, согласна съ самыми строгими понятіями, правильностью своихъ періодовъ, отвлеченною красотой формы и умѣренностью въ употребленіи красокъ. Письма изъ Венеціи и еще больше письма, писанныя по возвращеніи ея во Францію, показываютъ каждому, умѣющему читать, какъ унижена была Жоржъ Зандъ утратой Мюссе, какъ сокрушало ее сознаніе, что она должна отъ него отдаваться. Это отношеніе изображено въ Elle et lui,-- картинѣ, данной около двадцати лѣтъ спустя. Конечно, были времена, когда она вся проникалась чувствомъ, что погибнетъ отъ тоски, стыда и горя. Въ одномъ письмѣ къ Роллина въ 1835 году я нахожу замѣчательное, насколько я знаю, до сихъ поръ незамѣченное обстоятельство, не лишенное прелести и, вмѣстѣ съ тѣмъ, заключающее въ себѣ признаніе {Даже принципіальный противникъ романтизма и Жоржъ Зандъ, Эмиль Зои, принужденъ признать за Жоржъ Зандъ: "L'âme romantique animait ses créations, mais le style restait classique" ( Document littéraires, p. 217).}.
"Выслушай повѣсть и плачь! Былъ нѣкогда великій художникъ во имени Ватле, который гравировалъ лучше всѣхъ своихъ современниковъ. Онъ любилъ Marguerite le Conte и научалъ ее гравировать такъ же хорошо, какъ онъ самъ. Она покинула GBoero мука, бросила состояніе, родину, чтобы жить вмѣстѣ съ Ватле. Свѣтъ осудилъ обоихъ, но такъ какъ они были бѣдны и скромны, то ихъ забыли. Сорокъ лѣтъ спустя, въ окрестностяхъ Варика, въ маленькомъ домикѣ, называемомъ Moulin Joli, нашли старика, занимавшагося гравированіемъ, и старую женщину, которую онъ называлъ своею мельничихой и которая, подобно ему, гравировала, сила за однимъ столомъ съ нимъ. Первый (праздношатающійся), отыскавшій это чудо, разсказалъ о немъ другимъ. Высшій свѣтъ устремился толпами, чтобы увидать необычайное: любовную связь, продолжавшуюся сорокъ лѣтъ, работу, которой занимались постоянно съ одинаковымъ прилежаніемъ и усердіемъ два прекрасныхъ родственныхъ таланта. Это надѣлало много шуму. Къ счастію, такъ какъ свѣтъ все бы испортилъ, эта парочка умерла, немного дней спустя, отъ старческой слабости. Послѣдній листъ, который они гравировали, представляетъ Moulin Joli, домъ Маргариты... Въ моей комнатѣ виситъ портретъ, оригинала котораго никто здѣсь не видалъ. Въ теченіе года тотъ, кто оставилъ мнѣ это изображеніе, каждую ночь сидѣлъ со мной за маленькимъ столикомъ и жилъ тѣмъ же трудомъ, какъ и я... На разсвѣтѣ мы представляли другъ другу нашу работу для взаимнаго обсужденія, вечеромъ мы обѣдали затѣмъ же столикомъ и говорили объ искусствѣ, о чувствахъ, о будущемъ. Будущее не, сдержало своего слова. Помолись обо мнѣ, Marguerite le Conte!"
Это, по всей вѣроятности, единственное мѣсто, гдѣ Жоржъ Зандъ признается въ томъ, что она, какъ поэтъ, чѣмъ-нибудь обязана Мюссе. Я уже указывалъ въ другомъ мѣстѣ, какого рода было его вліяніе на нее: оно было чисто-критическое, оно изощрило ея чувство изящнаго, но рѣшающаго дѣйствія художественная манера Мюссе не могла имѣть на нее. Жоржъ Зандъ осталась совершенно невоспріимчива къ прямому стилистическому вліянію. Остроумное сужденіе о ней m-me де-Жирарденъ: "Въ особенности, когда рѣчь идетъ о произведеніяхъ женщинъ-писательницъ, можно воскликнуть съ Бюффономъ: "стиль -- это мужчина",-- столько же ложно, сколько забавно. Такъ какъ почти каждый изъ романовъ Жоржъ Зандъ своимъ особеннымъ отпечаткомъ показываетъ перемѣнное мужское вліяніе, все же это воздѣйствіе никогда не простиралось на стиль. Жоржъ Зандъ опять и опять дѣлается органомъ чужихъ идей, но никогда не подражаетъ она чужой манерѣ писать. Для этого ея поэтическій-даръ былъ слишкомъ самостоятеленъ, притомъ же, она была для этого въ слишкомъ незначительной степени художницей. Она, столь несловоохотливая, столь медлительная въ своихъ рѣчахъ, становилась, когда начинала писать, импровизаторомъ, она скользила перомъ по бумагѣ, безъ предварительно собранныхъ матеріаловъ, безъ моделей, безъ сознательной художественной цѣли. Какъ она никогда не могла разработать данный сюжетъ, точно также не была она въ состояніи передѣлать или усовершенствовать начатыя другими, на половину исполненный, стилистическій оборотъ,-- моменты, отъ которыхъ зависитъ чисто-техническій успѣхъ во всякомъ искусствѣ. въ этомъ она составляешь рѣзкую противуположность именно Мюссе. Онъ съ самаго начала былъ одушевленъ ожесточеніемъ противъ всѣхъ техническихъ и художественныхъ правилъ,-- ожесточеніемъ, которое ей было вполнѣ чуждо. Онъ, напримѣръ, намѣренно ухудшалъ рифмы въ своихъ первыхъ стихотвореніяхъ, чтобы порядкомъ разсердить классиковъ (маркиза "d'Andalouse" называлась въ первыхъ изданіяхъ Amaémoni, что по-французски образуетъ правильную, риѳму съ "bruni"; въ окончательномъ текстѣ она получаетъ, напротивъ того, имя Amaégui, что едва ли можетъ считаться риѳмой).
Когда, къ концу его литературной дѣятельности, его производительность истощилась, онъ въ маленькой комедіи ne saurait penser à tout заимствовалъ цѣлыхъ семь страницъ изъ проверба Мармонтелля Le distrait и даже въ лучшее свое время онъ де гнушался пользоваться болѣе тонкимъ образомъ оборотомъ какого-нибудь періода, встрѣченнымъ у кого-либо другаго. Такъ, я нахожу въ сочиненіяхъ принца де-Линь стилистическій образенъ для ранѣе уже приведеннаго прекраснаго стихотворенія Après une lecture {Принцъ де Линь говорятъ о качествахъ истиннаго воина, какъ Мюссе о свойствахъ нстивниго поэта; здѣсь значится: "Si vous де rêvez pas militaire, si vooi ne dévorez pas les livres et les plans de guerre, si vous ne baisez pas les plais des vieux soldats, si vous ne pleurez pas au récit de leurs combats, si vous ne mourez pas de désir d'en voir, et de honte de n'en avoir pas vu, quoique ce ne soit pas votre faute, quittez vite un habit, que vous déshonorez. Si l'exercice même d'une seule bataille ns vous transporte pas, si vous ne sentez pas la volouté de'vons trouvez partout, si vous êtes distrait, si vous ne tremblez pas que la pluie n'empêche votre régiment de manoe. uvrer, donnez у votre place à un jeune homme tel que je le veux" и т. д.
Тотъ способъ, какимъ Мюссе здѣсь перенесъ построеніе прозаическаго стялл въ поэзію, пожалуй, еще яснѣе обнаруживаетъ его художественную геніальность, чѣмъ могло бы это сдѣлать совершенно свободное стилистическое изобрѣтеніе. На это мѣсто обратилъ мое вниманіе намекъ Эмиля де-Монтегю, на заимствованіе изъ Мармонтелля указанъ Павелъ Линдау въ своей книгѣ: Альфредъ де-Мюссе. }.
У Жоржъ Зандъ невозможно встрѣтить ничего подобнаго. Она не получила дара отшлифовывать неграненые, чужіе алмазы въ брилліантовое украшеніе для своей музы; въ простомъ бѣломъ одѣяніи, съ полевымъ цвѣткомъ въ волосахъ, является муза у нея. Нигдѣ характеристическая красота ея стиля не плѣняетъ такъ, какъ въ упомянутомъ письмѣ въ Роллина. Здѣсь, у этого женскаго генія духовныхъ переворотовъ, чудеснымъ образомъ сливается глубокое пониманіе природы съ вѣчною тоской; въ этомъ влеченіи къ природѣ и въ стремленіи къ счастью слышится печальная пѣснь любящаго сердца о разочарованіяхъ, которыя оно причинило другимъ і которыя отъ нихъ вынесло. Здѣсь и въ слѣдующемъ письмѣ къ Everard мы видимъ далѣе, какъ политическая, республиканская вѣра Жоржъ Зандъ возстаетъ изъ развалинъ воздушныхъ замковъ, построенныхъ ею въ своихъ пылкихъ юношескихъ мечтахъ. Сначала она слаба въ вѣрѣ, слишкомъ поглощена сама собой. Это правда, бѣдному поэту "приходится плохо подъ дождевымъ зонтомъ королевства"; она, напротивъ того, какъ писательница, интересовалась формой фіалки и жасмина почти столько же, сколько соціальными и политическими формами. Но мало-по малу можно замѣтить, какъ возгорается въ ея груди искра воодушевленія. Она завидуетъ вѣрѣ своихъ друзей-мужчинъ, ихъ дѣйствующей энергіи, она, которая "только поэтъ, то-есть только слабое существо женскаго пола". Во время революціи другіе могли своими усиліями завоевать свободу этому полу. Она могла бы только дать себя убить въ надеждѣ, что первый разъ въ жизни принесетъ пользу, хотя бы это только состояло въ томъ, что воздвигнется баррикада вышиной съ ея трупъ. И она заключаетъ:
"Нужна ли кому-нибудь изъ васъ моя жизнь въ настоящемъ или въ будущемъ? Если вы мнѣ обѣщаете заставить меня служить идеѣ, а не страсти, я согласна послушать ваше повелѣніе. Ахъ! я впередъ говорю вамъ: я годна только на то, чтобы храбро и преданно исполнить приказаніе. Я могу дѣйствовать, но не разсуждать, потому что ничего не знаю и ничто мнѣ не ясно. Я только могу повиноваться, закрывъ глаза и заткнувъ уши, чтобы не видѣть и не слышать того, что дѣлаетъ меня нерѣшительною; я могу идти въ ногу съ своими друзьями, какъ собака, видящая, какъ господинъ ея отплываетъ на кораблѣ, и бросающаяся въ воду, чтобы слѣдовать за нимъ, пока не погибнетъ отъ утомленія. Море велико, о, друзья мои, а я слаба. Я гожусь только въ солдаты, но не имѣю необходимой мѣры въ пять футовъ. Но все равно! Карликъ вамъ принадлежитъ. Я ваша, потому что люблю и уважаю васъ. Истины нѣтъ среди людей, но если только человѣкъ можетъ похитить у божества лучъ, освѣщающій міръ, то вы его похитили, вы, чада Прометея, вы, поклонники непринужденной истины и непреложной справедливости! Хорошо же! Будетъ ли цвѣтъ вашего знамени ярче или блѣднѣе, если только ваши войска пойдутъ по пути республиканскаго будущаго, то во имя Іисуса, у котораго теперь только одинъ истинный апостолъ на землѣ (Ламенне); во имя Вашингтона и Франклина, которые не могли, вѣдь, совершить всего, и потому оставили намъ докончить свое дѣло; во имя Сенъ-Симона, сыны котораго отваживаются на разрѣшеніе высокой и страшной общественной задачи (да хранитъ ихъ Богъ!), если только будетъ достигнута высокая цѣль и если тѣ, которые вѣруютъ, докажутъ свою вѣру на дѣлахъ... Я лишь бѣдное солдатское дитя, но возьмите меня съ собой, возьмите меня съ собой!"
Едва ли найдутся въ другой литературѣ столь чистыя, и истинно женскія изліянія энтузіазма. Въ нѣмецкой литературѣ можно было бы поставить рядомъ съ ними развѣ появившуюся какъ разъ въ томъ же году Переписку Гете съ ребенкомъ Беттины,-- плодъ такого же льющагося черезъ край вдохновенія, но у Беттины выраженіе не совсѣмъ танъ неподдѣльно, какъ чувство, и даже это послѣднее имѣетъ болѣе тѣсный границы; въ немъ преобладаетъ чистое наслажденіе красотой. Беттина остроумна, поэтому ея стиль отдѣланъ и блестящъ; но у Жоржъ Зандъ величіе высказывается даже въ выраженіи энтузіазма женской слабости.
Прошло нѣсколько лѣтъ, пока настроенія, возникновенія которыхъ мы были здѣсь свидѣтелями, нашли себѣ отзвукъ въ произведеніяхъ. Вы поговоримъ объ этихъ послѣднихъ позднѣе. Теперь мы остановимся на болѣе спокойныхъ, чисто-поэтическихъ романахъ, наполняющихъ второй періодъ ея авторской дѣятельности.
Изъ нихъ въ художественномъ отношеніи я ставлю маленькую повѣсть La Marquise безусловно на первомъ планѣ; вообще съ точки зрѣнія чисто-эстетической, она должна считаться самымъ совершеннымъ изъ всѣхъ произведеній Жоржъ Зандъ. Мнѣ думается, что воспоминаніе объ ея доброй, умной бабушкѣ внушило ей этотъ разсказъ; въ немъ дѣйствуетъ увлекательно сопоставленіе духа и нравовъ восемнадцатаго столѣтія съ робкою и мечтательною эротикой девятнадцатаго. Это простая исторія знатной дамы изъ временъ стараго режима, вышедшей замужъ такъ, какъ въ то время выходили замужъ, а затѣмъ взявшей любовника, какъ это тогда было въ обычаѣ. Но она скучаетъ смертельно; не сердце ея избрало любовника, но высшее общество, можно сказать, сговорилось навязать ей этого человѣка. Молодая, неопытная, прекрасная и невинная въ томъ отношеніи, что совсѣмъ еще не знала любви, она влюбляется въ бѣднаго, почти погибшаго актера, который со сцены кажется ей воплощеніемъ благородной мужественности и поэзіи. Она видитъ его, не замѣченная имъ, внѣ театра, и ее ужасаетъ перемѣна въ его внѣшности. Онъ, для котораго не могло остаться тайной ея участіе къ нему, играетъ единственно только для нея и мечтаетъ только о ней. Затѣмъ, въ первый и послѣдній разъ, вечеромъ, по окончаніи представленія, у нихъ происходитъ свиданіе, на которое маркиза является -- ослабѣвшая отъ утренняго кровопусканія, актеръ -- въ своемъ театральномъ костюмѣ, котораго онъ не успѣлъ перемѣнить, еще весь подъ впечатлѣніемъ идеальности сцены, вдохновленный, преображенный, облагороженный своею любовью, которая возноситъ его такъ высоко надъ его обычною жизненною сферой. Она скромна, онъ полонъ благоговѣнія; она влюблена, увлечена, какъ въ поэтической иллюзіи, онъ любитъ въ ней дѣйствительное существо, пламенно, страстно, но по-рыцарски. Послѣ бури взаимной страсти встрѣча оканчивается единственною лаской -- поцѣлуемъ, который она запечатлѣваетъ на его челѣ въ то время, какъ онъ преклоняетъ передъ ней колѣна. "Какъ же?-- заключаетъ старая маркиза свой разсказъ,-- вѣрите ли вы теперь, что въ восемнадцатомъ столѣтіи существовала еще добродѣтель?" -- "Сударыня,-- возражаетъ ея слушатель,-- я не имѣю ни малѣйшей охоты сомнѣваться въ этомъ; однако, если бы я бытъ менѣе тронутъ, я, можетъ быть, позволилъ бы себѣ замѣтить, что вы поступили очень благоразумно, пустивъ себѣ кровь въ то утро".-- е Ахъ, вы, грубые мужчины!-- восклицаетъ маркиза,-- вы никогда не поймете ничего, что касается исторіи сердца".