Въ началѣ 1835 г. между супругами состоялось, наконецъ, соглашеніе подѣлить дѣтей и имущество и предоставить другъ другу полную свободу, какъ вдругъ Жоржъ Зандъ нарушила этотъ договоръ еще прежде, чѣмъ онъ вступилъ въ силу, и стала искать развода (дѣло въ томъ, что въ этотъ промежутокъ времени, по поводу какого-то спора изъ-за сына, Дюдеванъ хотѣлъ ее ударить и, болѣе того, въ присутствіи свидѣтелей схватилъ ружье и прицѣлился въ нее). Несмотря на явную основательность ея иска, ей было въ немъ отказано.
Но теперь настала очередь мужа подавать жалобу; онъ отрицалъ все то, что вмѣняли ему въ вину, и взвелъ самыя жестокія нареканія на свою жену; онъ утверждалъ, что особа, бывшая, какъ она, авторомъ столь безнравственныхъ произведеній, недостойна воспитывать его дѣтей; онъ обвинялъ ее въ томъ, что она "причастна самому позорному распутству". Жоржъ Зандъ теперь вторично ищетъ развода на основаніи будто бы этого, по мнѣнію адвоката, вполнѣ справедливаго показанія, и рѣчь его достигаетъ кульминаціонной точки въ слѣдующемъ восклицаніи: "И такъ, вы держитесь того воззрѣнія, сударыня, что женщина, когда захочетъ, можетъ растратить половину состоянія, наполнить скорбью жизнь своего супруга и, если почувствуетъ желаніе предаться еще свободнѣе самому необузданному разврату, имѣетъ въ своемъ распоряженіи простое и удобное средство -- оскорбить его передъ судомъ, ложно приписывая ему гнусный образъ дѣйствій!"
Можно представить себѣ, какъ ужасно было этой гордой женщинѣ служить предметомъ всеобщаго вниманія въ то время, какъ въ ея присутствіи позорили ея имя и ея прошедшее; едва ли ея терзанія смягчились тѣмъ обстоятельствомъ, что непосредственно затѣмъ она услыхала, какъ ея адвокатъ и другъ, Мишель де-Бурже, возвелъ ее на степень генія, какъ онъ произвелъ громадное впечатлѣніе чтеніемъ замѣчательныхъ въ отношеніи стиля отрывковъ изъ ея писемъ и какъ онъ перечислилъ всѣ ругательства, всѣ грубые поступки, въ которыхъ ея мужъ былъ виновенъ передъ нею. Она, конечно, уже привыкла къ тому, что журналисты провозглашали ея романы безстыдными апологіями безнравственности, но подобное изображеніе ея частной жизни должно было произвести на нее необычное дѣйствіе. Между тѣмъ, судебное разбирательство, положившее конецъ ея брачному союзу, позволяетъ намъ оглянуться, такъ сказать, на него и получить, такимъ образомъ, ключъ къ пониманію того негодованія, которое впервые выражается въ Валентинѣ, Леліи и Жакѣ.
Эти романы представляютъ въ настоящее время лишь незначительный художественный интересъ: обрисовка характеровъ слаба, благодаря отвлеченному идеализму, дѣйствіе неправдоподобно, какъ въ Индіанѣ, или невѣрно дѣйствительности, какъ въ Леліи и въ Жакѣ; изложеніе, несмотря на полную гармонію стиля, напыщено и высокопарно; въ письмахъ и монологахъ оно приближается къ формѣ лирическихъ проповѣдей. И все же изъ этихъ юношескихъ романовъ возвышается пламя, которое и понынѣ свѣтитъ и грѣетъ; и все же они вызвали звуки, отголоски которыхъ еще долго не смолкнутъ. Въ нихъ слышатся жалобныя пѣсни и воинственные клики, и, куца они ни проникаютъ, всюду приносятъ съ собой зародыши чувства и отпрыски мысли, ростъ которыхъ находитъ преграду лишь въ настоящемъ; въ будущемъ же они распустятся и разрастутся съ роскошью, о которой мы можемъ составить себѣ лишь слабое представленіе.
Индіана есть первый взрывъ горечи и боли богато одареннаго юнаго сердца. Молодая женщина -- воплощеніе благородства и душевнаго изящества; ея мужъ, полковникъ Дельмаръ,-- нѣсколько болѣе добродушный, чѣмъ Дюдеванъ; нѣжная, восторженная душа Индіаны ищетъ защиты отъ оскорбленій супруга у возлюбленнаго. Отъ характеристики этого послѣдняго зависитъ оригинальность произведенія. Даже мужъ кажется гораздо предпочтительнѣе въ сравненіи съ нимъ. Раймонъ -- молодой нормальный французъ временъ Реставраціи, такой, какимъ его воспитало общество: чувствительный и разсчетливый, изнывающій любовью и эгоистичный: онъ до такой степени проникнутъ, уваженіемъ къ общественному мнѣнію и сужденію, что превращается въ безсердечнаго, и ничтожнаго человѣка и подъ конецъ является изъ-подъ блестящей оболочки своихъ качествъ и талантовъ во всей своей мелкой посредственности. Уже къ этимъ первомъ произведеніи выступаютъ нѣкоторые главные мужскіе типы Жоржъ Зандъ: болѣе грубая натура, ставшая жестокою подъ вліяніемъ власти, которую вручило ей общество, и натура болѣе слабая, которую врожденная шаткость и привычное уваженіе къ общественному мнѣнію сдѣлали ненадежной и трусливой. Такимъ образомъ, Жоржъ Зандъ, какъ свойственно женщинамъ, съ самаго начала приступаетъ къ рѣзкому осужденію мужскаго эгоизма. Вслѣдъ затѣмъ, въ противоположность ему, она уже здѣсь выводивъ свой идеалъ мужчины въ лицѣ влюбленнаго, съ виду флегматичнаго, но въ дѣйствительности пылкаго Ральфа; молчаливый, какъ она сама, онъ, при поверхностномъ наблюденіи, чопоренъ и холоденъ, а, между тѣмъ, весь самоотверженіе, великодушіе и преданная любовь,-- образъ, который Жоржъ Зандъ неустанно варьировала въ теченіе многихъ лѣтъ. Онъ является въ Деліи сильнымъ, прошедшимъ чрезъ тяжкія испытанія Тренморомъ, каторжникомъ, котораго общество осудило съ стоическимъ спокойствіемъ; въ Жакѣ -- главнымъ дѣйствующимъ лицомъ, которое съ почти нечеловѣческимъ величіемъ духа лишаетъ себя жизни, чтобъ не стоять поперегъ дороги къ союзу своей молодой жены съ другимъ; въ Леоне Леони -- спокойнымъ, мужественнымъ Дономъ Алео, безъ колебанія выражающимъ готовность жениться на бѣдной Жюльеттѣ, которую чуть ли не волшебныя чары приковываютъ въ пустому негодяю Леоне, этому мужскому pendant Manon Lescaut; въ Le secrétaire intime этотъ образъ олицетворенъ въ невзрачномъ нѣмцѣ Максѣ, съ его наивнымъ добродушіемъ и поэтическою восторженностью, -- тайномъ супругѣ княгини, которой всѣ поклоняются; въ Elle et lui -- это англичанинъ Пальмеръ, составляющій контрастъ геніальному безпутному дѣтищу Парижа Лорану; въ Le dernier amour онъ выступаетъ подъ именемъ Сильвестра, какъ болѣе слабое повтореніе Жака. Всѣ эти образы страдаютъ довольно общимъ недостаткомъ идеаловъ -- они лишены плоти и крови. Взамѣнъ того, фигура Раймона, служащая олицетвореніемъ свѣта, общественнаго эгоизма, тщеславія и слабости характера, представляетъ, наоборотъ, вполнѣ удавшійся типъ. Уже въ Индіанѣ Раймонъ обладаетъ большею реальностью, чѣмъ остальные образы, гораздо болѣе опредѣленною мѣстною и историческою окраской; Жоржъ Зандъ ставитъ немужественность его характера въ зависимость отъ "примирительнаго, уступчиваго направленія" того вѣка (гл. I); она называетъ свое время эпохой е молчаливыхъ оговорокъ"; она показываетъ, какъ Раймонъ, упорно защищающій политическую умѣренность, воображаетъ, потому только, что у него нѣтъ политической страсти, что для него не существуетъ политическаго интереса и что вслѣдствіе этого онъ стоитъ выше партій, между тѣмъ какъ общество, какъ оно есть, доставляетъ ему слишкомъ много выгодъ, чтобъ онъ желалъ измѣнить его. Онъ "не настолько неблагодаренъ Привидѣнію, чтобъ укорять его въ несчастій другихъ". Но и многочисленные послѣдователи этого образа въ романахъ Жоржъ Зандъ обнаруживаютъ тонкое и глубокое изученіе дѣйствительности, начиная съ поэта Стеніо въ Л еліи и затѣмъ любовника Октава въ Жакѣ,-- едва очерченныхъ, слабыхъ характеровъ, сдѣлавшихся игрушкою страсти,-- и кончая слѣдующими образами, надѣленными многими индивидуальными чертами: легкомысленнымъ, какъ всѣ южане, молодымъ пѣвцомъ Анцолето въ Консюэло, болѣзненно-нервнымъ, утонченно-эгоистичнымъ княземъ Карломъ (Шопенъ) въ Л укреціи Флоріани и непостояннымъ и шаткимъ молодымъ живописцемъ Лораномъ (Альфредъ де-Мюссе) въ E ll e et htL Индіана кончаетъ тѣмъ, что находитъ объясненіе безпощадному эгоизму мужскаго пола въ законахъ общества, даже въ той религіи, которую преподаютъ мужчины. Въ изображеніи Бога они видятъ мужчину. Индіана пишетъ своему лицемѣрному возлюбленному: "Я служу не тому Богу, которому ты служишь; мой благороднѣе и лучше. Твой Богъ -- Богъ мужчинъ, мужчина и царь, основаніе и опора мужскаго пола; но мой Богъ -- Богъ вселенной, творецъ и покровитель всѣхъ существъ. Вашъ Богъ все произвелъ только для васъ; мой создалъ всѣ творенія другъ для друга". Въ этихъ словахъ заключается двойное Значеніе: смѣлая критика общественнаго порядка, подчиняющаго женщину мужчинѣ, и, въ то же время, невинный, юношески-довѣрчивый деизмъ и оптимизмъ. Немного лѣтъ спустя, она заканчиваетъ Л елію взрывомъ дикаго и отчаяннаго пессимизма. Въ предсмертный часъ героина говоритъ: "Ахъ, отчаяніе и страданіе царятъ и вопли льются изъ всѣхъ поръ творенія. Волны со вздохами катятся къ берегу и вѣтеръ воетъ и плачетъ въ лѣсу. Всѣ эти деревья, которыя, склонившись къ землѣ, поднимаются для того только, чтобъ снова пасть подъ бичомъ урагана,-- всѣ они терзаются страшнымъ мученіемъ. Да, есть одна единственная, злосчастная, неизмѣримая и ужасная стихія, и міръ, который мы знаемъ, не можетъ ее постигнуть. Всюду она невидимо присутствуетъ, ея голосъ наполняетъ вселенную вѣчнымъ рыданіемъ. Заключенная въ безконечномъ пространствѣ, въ которомъ она движется и мечется, она чувствуетъ, что предѣлы неба и земли тѣснятъ ея голову и плечи, и не можетъ преодолѣть ихъ; все ее давитъ, мучитъ, уничтожаетъ, проклинаетъ и ненавидитъ. Какъ называется эта стихія и откуда явилась она? Нѣкоторые называли ее Прометеемъ, другіе сатаной, я же называю ее тоской,-- я, сивилла, безутѣшная сивилла, я называю ее духовъ исчезнувшихъ временъ... я разбитая лира, нѣмой инструментъ, звуки котораго непонятны для современниковъ, но который сосредочиваетъ внутри себя небесную гармонію; я жрица смерти, и я чувствую, что нѣкогда я была Пиніей, что уже тогда я плакала, уже тогда говорила, но спасительнаго слова я больше не помню!... О, истина, истина! Чтобъ найти тебя, я спустилась въ бездны; одинъ взоръ въ эту пропасть объялъ бы ужасомъ самыхъ неустрашимыхъ мужчинъ и довелъ бы ихъ до головокруженія... и все же, истина, ты не открылась, десять тысячелѣтій я напрасно ищу тебя. Десять тысячелѣтій единственнымъ отвѣтомъ на мои мучительные вопросы было отчаянное рыданіе безсильной тоски, раздающееся надъ этою проклятою землей... Десять тысячелѣтій я взываю къ безконечности: "Истина! истина!" и во всѣ времена отвѣтомъ мнѣ было: "Тоска! тоска! Несчастная сивилла, безмолвная Пиѳія, разбей чело о столбы твоей пещеры и смѣшай свою кровь, кипящую бѣшенствомъ, съ холодною пѣной моря!"
Въ такомъ изліяніи, какъ это, глубокая меланхолія тѣхъ юношескихъ лѣтъ достигаетъ своей высшей точки. Въ томъ сжатомъ видѣ, въ какомъ я его передалъ (въ подлинникѣ оно въ шесть разъ длиннѣе), оно придаетъ юношескому чувству собственнаго достоинства Жоржъ Зандъ, по мѣрѣ его постепеннаго развитія, лирически-законченное выраженіе. Когда она писала Индіану, ни ея сознаніе своего собственнаго превосходства, ни пессимизмъ ея не выработались еще въ такой степени. Она явилась въ этомъ скромномъ разсказѣ сострадательною защитницей жертвъ общественнаго порядка, безъ намѣренія возстать не только противъ его учрежденій, но даже и противъ брака, хотя съ самаго начала ее обвиняли въ подрывѣ этого послѣдняго. Она, очевидно, говоритъ чистую правду, упоминая (въ предисловіи 1842 г.) о томъ, что послѣ того уже, какъ ею было написано это вступленіе къ Индіанѣ, она, подъ вліяніемъ остававшагося въ ней уваженія къ существующему обществу, еще долго усиливалась разрѣшить неразрѣшимую задачу, состоящую въ изысканіи средства примирить счастіе я достоинство угнетаемыхъ обществомъ личностей съ поддержаніемъ и сохраненіемъ этого самаго общества. Она равнымъ образомъ права, утверждая въ своемъ письмѣ къ Низару (послѣднемъ въ Lettres d'un voyageur), ч то она возставала только противъ мужей, а не противъ брака, какъ общественнаго учрежденія. Да и выступила она въ качествѣ разскащика и психолога, а не реформатора. Здѣсь, какъ и въ Валентинѣ, жаръ и лирическій полетъ юности, ея мечтательныя свойства и вдохновенные протесты составляли содержаніе романа. Это все были исторіи душъ, мало касавшіяся личностей; тѣмъ не менѣе, въ сущности чувствъ, во всемъ ихъ характерѣ, далеко не фривольномъ и, несмотря на это, противящемся обществу, и еще болѣе въ разбросанныхъ размышленіяхъ было нѣчто, потрясавшее старый порядокъ. Поэтому нельзя назвать однимъ безуміемъ тѣ грубыя нападки, предметомъ которыхъ сдѣлались эти романы я ихъ авторъ со стороны установившагося общества. Можно было догадываться, что это чувства и мысли рано или поздно должны преобразовать законы самаго общества. Они уже начали это дѣло и съ каждымъ днемъ будутъ идти далѣе.
Вслѣдствіе самаго идеализма своего эти произведенія являются революціонными по внутреннему своему содержанію. Такъ какъ для писательницы существуетъ только "внутренній" міръ, то она даетъ ему полный просторъ, не обращая вниманія на то, что черезъ это "внѣшній" міръ разрушается, и, изображая преимущественно экзальтированныя чувства или, собственно говоря, только одно единственное, но безконечно разнообразное чувство любовь, она показываетъ, какъ его законы безпрерывно скрещиваются съ законами общества. Хотя она не подвергаетъ сомнѣнію необходимость и незамѣнимость брака въ наше время, она все же подрываетъ вѣру въ его вѣчное существованіе. Правда, она съ самаго начала возстаетъ только противъ мужей, но идеальное требованіе, представляемое ею, оказывается неисполнимымъ при настоящемъ общественномъ порядкѣ. Приблизительно такимъ образомъ, позднѣе, въ Даніи, Киркегоръ подрываетъ христіанство именно тѣмъ, что, стараясь воодушевить имъ людей, онъ ставитъ чрезмѣрно-идеальныя требованія христіанину.
Современный французскій натуралистъ, которому часто приходилось страдать отъ болѣе или менѣе неосновательныхъ обвиненій въ безнравственности, старался отомстить за себя, складывая эти обвиненія на первыя восторженныя произведенія Жоржъ Зандъ. Всякій разъ, какъ Золя повторяетъ свои возраженія противъ идеалистическаго романа, онъ никогда не забываетъ указать на тѣ опасности, которыя этотъ романъ вноситъ въ семью и общество, если личность не хочетъ подойти подъ назначенную рамку и постоянно стремится къ большей душевной и умственной свободѣ. Золя нѣсколько хвастаетъ тѣмъ, что онъ, съ своей стороны, никогда не рисуетъ свободную любовную страсть въ прекрасномъ или заманчивомъ свѣтѣ, но всегда низвергаетъ ее въ грязь. Онъ могъ бы прибавить, что онъ и вообще всѣ послѣдователи школы Бальзака никогда не чувствуютъ потребности въ болѣе высокой морали, чѣмъ та, которая въ ходу въ данный моментъ, и никогда не имѣютъ въ виду другаго общества, кромѣ существующаго. Они подчинились насильственному самоограниченію, обязавшись изображать наблюдаемую ими внѣшнюю дѣйствительность и изгнавъ тѣ выводы, которые должны проистекать изъ этого изображенія. Этимъ объясняется то обстоятельство, что, при всей смѣлости въ воспроизведеніи общественныхъ отношеній и положеній, къ которымъ прежняя литература рѣдко рѣшалась приступать, они робки и ничтожны, какъ мыслители и моралисты. Они по необходимости ищутъ своей силы въ постоянныхъ ссылкахъ на свое согласіе съ обычными понятіями о нравственности; они хвалятся тѣмъ, что называютъ порокомъ то, что всѣ другіе одинаково считаютъ порокомъ, и что внушаютъ къ нему отвращеніе. Они не таковы, какъ эта грѣшница Жоржъ Зандъ. Но, наконецъ, пришло время сказать, что въ самой "нравственности" натуралистической школы кроется ея поэтическая слабость и что самая эта е безнравственность" составляетъ силу произведеній Жоржъ Зандъ, дающихъ гораздо болѣе отвлеченныя и болѣе цѣломудренныя изображенія. Въ сочиненіяхъ реалистической школы, повидимому столь смѣлыхъ, не найдется ни одной фразы, способной по отношенію къ истинной смѣлости выдержать сравненіе съ слѣдующею фразой, которую Жоржъ Зандъ въ Орасѣ вложила въ уста одному изъ главныхъ лицъ и которая съ образцовою сжатостью выражаетъ нравственную философію страсти въ ея произведеніяхъ: "Я думаю, что ту любовь, которая возвышаетъ и укрѣпляетъ насъ прекрасными чувствами и мыслями, можно назвать благородною страстью; ту же, которая дѣлаетъ насъ эгоистичными и трусливыми и обрекаетъ насъ на малодушное существованіе.-- дурною страстью. Такимъ образомъ, всякая страсть законна или преступна, смотря по тому, тотъ или другой результатъ она влечетъ за собой, хотя оффиціальное общество, которое, вѣдь, не есть же высшее судилище человѣчества, иногда и узаконяетъ дурную страсть, а хорошую подвергаетъ осужденію".
Лелія и Жакъ (1833 и 1834 гг.) обозначаютъ высшую точку байроновской міровой скорби и склонности къ экзальтаціи, до которой дошла Жоржъ Зандъ. Въ Ледіи она хотѣла представить свой юношескій идеалъ великой женщины, способной къ глубокимъ, но не чувственнымъ ощущеніямъ, и противупоставила ей сестру ея Пульхерію, роскошную куртизанку. Она здѣсь раздвоила свою природу и создала Лелію по образу Минервы, который хранила въ собственной душѣ, тогда какъ Пульхерія соотвѣтствовала ея собственному культу Венеры; такимъ образомъ, въ ея романѣ явились не люди, состоящіе изъ плоти и крови, а скорѣе великіе символическіе эскизы. Въ Жакѣ она приступила къ брачной проблеммѣ съ другой стороны: изобразивъ въ Индіанѣ жестокаго, въ Валентин 123; холоднаго и свѣтски-утонченнаго мужа, она здѣсь надѣлила этого послѣдняго всѣми высшими совершенствами, носившимися въ ея воображеніи, и разрушеніе его счастья поставила въ зависимость отъ самаго превосходства его природы, къ которому его юная, незначительная жена не могла чувствовать прочной любви.
Писательница попыталась здѣсь усилить впечатлѣніе своего собственнаго воззрѣнія, вложивъ его въ уста оскорбленнаго супруга. Онъ самъ находитъ извиненіе своей женѣ: они одно человѣческое существо не можетъ властвовать надъ любовью и никто не виноватъ въ томъ, что чувствуетъ ее, или въ въ томъ, что ее не знаетъ. Что женщину унижаетъ -- это ложь; что составляетъ прелюбодѣяніе -- это не тотъ часъ, который она даритъ любовнику, а та ночь, которую она затѣмъ проводитъ съ своихъ мужемъ". Жакъ чувствуетъ себя обязаннымъ отстраниться. "Борель на моемъ мѣстѣ преспокойно бы отколотилъ свою жену и не устыдился бы принять ее вслѣдъ затѣмъ въ свои объятія, обезчещенную его побоями и его поцѣлуями. Есть мужчины, которые безъ околичностей, по восточному обычаю, убиваютъ свою вѣроломную супругу, потому что считаютъ ее законною собственностью. Другіе дерутся съ своимъ соперникомъ, убиваютъ или удаляютъ его и потомъ просятъ у женщины, которую увѣряютъ въ любви, поцѣлуевъ и ласки, между тѣхъ какъ она или отступаетъ въ ужасѣ, или въ отчаяніи отдается. Вотъ обыкновенный способъ дѣйствія въ супружеской любви, и мнѣ кажется, что любовь свиней менѣе низка и менѣе груба, чѣмъ любовь подобныхъ людей". Эти истины, признаваемыя нашимъ теперешнимъ образованнымъ міромъ элементарными, были пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ вопіющими софизмами. Онѣ соль, благодаря которой эти юношескія произведенія сохраняютъ свою свѣжесть, несмотря на устарѣвшій вымыселъ и на растянутость утомительной формы романа въ письмахъ.