"Когда знаменитый романистъ, баронетъ сэръ Вальтеръ-Скоттъ, написалъ свою, не менѣе его романовъ, извѣстную исторію Наполеона, -- всѣ единогласно рѣшили, что авторъ Веверлея гораздо выше какъ романистъ, нежели какъ историкъ. Г. Зотовъ также романистъ и историкъ, но, трудно рѣшить, гдѣ онъ выше -- въ своихъ романахъ или въ своей исторіи?" -- Такъ, можетъ-быть, началъ-бы статью свою иной рецензентъ, по обыкновенію острить и язвительно подшучивать надъ каждымъ произведеніемъ почтеннаго г. Зотова и всячески унижать его литературную личность. Мы, признаёмся, остроту и язвительность считаемъ вещью совершенно-излишнею при критической оцѣнкѣ книгъ. Знаемъ также, что, и у другихъ рецензентовъ, эти похвальныя качества, большею частію не суть слѣдствіе злонамѣренности или, по-крайней-мѣрѣ, недоброжелательства,-- а такъ, просто, невинное желаніе позабавить читателя, или блеснуть собственнымъ остроуміемъ. Что до насъ касается, мы не беремъ на себя труда упоминать даже о сочиненіяхъ совершенно-отрицательнаго достоинства, о которыхъ нельзя сказать ничего добраго, которыя ни для кого не нужны,-- а надъ книгою, гдѣ замѣтна хотя искра дарованія и трудъ сколько-нибудь уважительный, въ какомъ-бы то ни было отношеніи, издѣваться считаемъ не только неприличнымъ, но и непозволительнымъ. Всякой трудъ, тѣмъ болѣе авторскій, мы уважаемъ но мѣрѣ заслуги его,-- а указывая на недостатки и несовершенства сочиненія, имѣемъ въ виду одну лишь истину и непосредственный долгъ критики. Мы не "силимся" открывать слабыхъ сторонъ и погрѣшностей автора: замѣчаемъ ихъ тогда только, когда послѣднія, сами собою, невольно, бросаются въ глаза, т.-е., когда ихъ существованіе очевидно и неоспоримо. Напротивъ, постоянно стараемся отъискивать и показывать выгодную сторону авторскаго труда. Притомъ, гг. рецензенты забываютъ одно, весьма важное, обстоятельство: никто не можетъ произвесть болѣе того, на сколько его надѣлила природа; слѣдовательно, требованія критики не всегда должны простираться слишкомъ далеко, и нѣмъ дарованіе меньшаго объёма, тѣмъ судъ ея долженъ быть снисходительнѣе и ласковѣе. Нелѣпо было-бы желать, чтобы литература состояла исключительно изъ однихъ только геніальныхъ, или, по-крайней-мѣрѣ, первоклассныхъ твореній: послѣднихъ очень немного, и, безъ существованія произведеній второстепенныхъ и даже третье-степенныхъ талантовъ, всё-таки примѣчательныхъ, -- читать было-бы нечего. Только въ общей массѣ разнородныхъ дарованій, всякаго объёма и качества, блистательно сіяютъ звѣзды первой величины, и блескъ ихъ, безъ того, не былъ-бы ощутителенъ и поразителенъ. Процессъ и законъ постепенности такъ мудро проявляется во всёмъ твореніи: почему-же не хотимъ допустить его снисходительно въ области умственнаго или авторскаго творчества?-- При такомъ воззрѣніи на предметъ, неудивительно будетъ, если скажемъ, что мы не совсѣмъ раздѣляемъ, мнѣнія нѣкоторыхъ, рецензентовъ относительно литературнаго значенія г. Зотова. По поводу выхода въ свѣтъ одного изъ романовъ его, мы имѣли уже случай объясниться на-этотъ-счётъ довольно подробно (смотри No 155 "Русскаго Инвалида а за 1840 годъ).-- Не желая повторять однажды уже напечатаннаго, скажемъ здѣсь только, что, неоспоримому въ нѣкоторой степени, дарованію автора, много вредитъ поспѣшность въ трудѣ, крайняя небрежность въ отдѣлкѣ слога и корректурѣ,-- словомъ, большое неуваженіе къ самому себѣ. Въ романахъ своихъ авторъ гораздо больше заботится о приданіи имъ сказочнаго интереса, нежели о психологической истинѣ и достойныхъ очертаніяхъ, великихъ историческихъ лицъ, до которыхъ онъ такой охотникъ,-- громоздитъ происшествія на происшествія, запутываетъ безъ нужды интригу повѣсти и всегда почти неудачно развязываетъ её. Словомъ, ни одинъ изъ романовъ его, изъ которыхъ, относительно, лучшій -- "Леонидъ", дожившій почести втораго изданія,-- не выдерживаетъ самой снисходительной критики. А между-тѣмъ въ нихъ проглядываетъ дарованіе автора, нѣкоторая изобрѣтательность въ вымыслѣ, имѣющая послѣдствіемъ своимъ большую или. меньшую занимательность содержанія. Думаемъ, что, при личномъ уваженіи къ собственному труду, при рачительнѣйшей обработкѣ своихъ произведеній, авторъ могъ-бы пріобрѣсти лучшую литературную репутацію.-- Къ оправданію словъ нашихъ, желательно, чтобы г. Зотовъ, въ новомъ сочиненіи своемъ, если оно послѣдуетъ, обработалъ его -- не торопясь и имѣя въ виду болѣе художественное достоинство, нежели угожденіе грубымъ требованіямъ толпы, у которой авторъ въ чести и милости, что, конечно, не можетъ служитъ ему лестною похвалою.-- Обращаемся, наконецъ, къ сочиненію г. Зотова, заглавіе котораго выписано въ началѣ этой рецензіи. На "Двадцатипятилѣтіе Европы", описанное г. Зотовымъ, не должно смотрѣть какъ на исторію -- это не болѣе какъ часть матеріаловъ для повѣствованія о достопамятной, эпохѣ царствованія Александра, что и самъ авторъ скромно и умно объясняетъ въ предисловіи. Вообще книга написана хорошо, если не въ историческомъ, то въ литературномъ отношеніи; слогъ ея не только чище и лучше обыкновеннаго слога того-же автора, въ его романахъ, но и самъ но себѣ, неотносительно, очень не дуренъ. Уже и въ томъ заслуга г. Зотова, что онъ, первый и покамѣстъ одинъ, описалъ довольно подробно и отчетливо незабвенное царствованіе Благословеннаго, а второе изданіе книги не доказываетъ-ли, что она благосклонно принята публикой, по-крайней-мѣрѣ по ея предмету и содержанію, слишкомъ близкому для сердца каждаго Русскаго. Будемъ надѣяться, что, современемъ, историкъ болѣе даровитый, при помощи матеріаловъ обширнѣйшихъ и лучше очищенныхъ, нежели тѣ, какіе имѣлъ въ виду г. Зотовъ, представить намъ полную и художественную картину достославнаго двадцатипятилѣтняго царствованія Императора Александра, увѣковѣченнаго великими подвигами его и колоссальнымъ произведеніемъ искусства, воздвигнутымъ предъ Домомъ Царей Русскихъ державнымъ Братомъ Александра.-- Уже и нынѣ военная исторія царствованія его превосходно разработана образцовыми трудами генерала Михайловскаго-Данилевскаго. Описанія войнъ 1812, 1815 и 1814 годовъ, финляндской войны въ 1808 и 1809 годахъ, наконецъ, готовимое тѣмъ-же авторомъ къ печати, описаніе Турецкой войны съ 1806 по 1812 годъ, представятъ будущему историку драгоцѣнныя данныя для описанія военныхъ событіи царствованія Императора Александра -- въ общей картинѣ съ мирными дѣяніями незабвеннаго Монарха.
36. ЗАПИСКИ 1814 и 1815 годовъ. А. Михайловскаго-Данилевскаго. Изданіе четвертое. 1841. Въ 8, 245 стр. (1 р. 50 к., съ перес. 1 р. 75 к. сер.)
Эта книга поставила насъ въ большое затрудненіе: долго не рѣшались мы къ какому отдѣленію должно причислить ее: къ историческому или бельлетрическому. Она равно принадлежитъ тому и другому; по міровой важности описываемыхъ въ ней событій -- принадлежитъ первому, по прекрасному литературному изложенію -- ко второму. Въ другихъ сочиненіяхъ своихъ, собственно военно-историческихъ подробно-разсмотрѣнныхъ нами въ "Русскомъ Инвалидѣ за 1841 годъ), А. И. М.-Данилевскій является читателю важнымъ повѣствователемъ описываемыхъ военныхъ происшествіи, судіею событій, совершившихся на полѣ брани. Въ этихъ сочиненіяхъ авторъ скрывался за повѣствуемыми имъ происшествіями, рѣдко выходилъ на сцену с/ь личными мнѣніями, предоставляя говоришь за себя самимъ событіямъ -- наилучшій, искуснѣйшій способъ повѣствованія. Но въ предлежащихъ Запискахъ авторъ, напротивъ, разсказываетъ преимущественно отъ своего лица, часто о себѣ самомъ,-- словомъ, является намъ какъ частный человѣкъ, съ своими непосредственными, личными, впечатлѣніями. А какъ должны быть любопытны впечатлѣнія и замѣтки человѣка умнаго, глубоко чувствующаго,-- какъ должны быть любопытны тѣ и другія, если прибавимъ, что предметомъ ихъ были не обыкновенныя происшествія частной жизни, по событія историческія, по лица знаменитыя -- цари, полководцы, дипломаты, представители своей эпохи -- и какой эпохи!-- когда только-что утихла грозная военная буря, свирѣпствовавшая почти на всёмъ пространствѣ Европы въ-продолженіе 20 лѣтъ, -- только-что утихла и снова поднялось-было съ береговъ острова Эльбы,-- исполнивъ міръ трепетнымъ ожиданіемъ послѣдствій новаго взрыва своего, которому суждено было не возставать болѣе -- съ поля ватерлооскаго.... Но послушаемъ автора.
"Послѣ выступленія нашихъ войскъ изъ Парижа (въ 1814 году) и отъѣзда оттуда Императора Александра Павловича въ Лондонъ" -- авторъ властенъ былъ располагать своимъ временемъ. Какъ теперь помню мою радость -- говоритъ онъ -- когда, оставшись въ Парижѣ одинъ и безъ занятіи по службѣ, я сѣлъ въ Тюльерійскомъ саду подъ тѣнь вѣтвистаго дерева, наслаждаясь увѣренностію, что никто не накрутитъ моего спокойствія. То было неизъяснимое, особеннаго рода наслажденіе послѣ исполинской, выдержанной нами войны, въ продолженіе которой не было ни минуты свободной. Отказавшись отъ путешествія въ Англіи, я думалъ отправиться полуденною Франціею, посѣтить грознаго узника на островѣ Эльбѣ и поклониться гробу Виргилія. Но опасаясь противныхъ вѣтровъ и остановки въ карантинахъ,-- я избралъ другой путь, менѣе тѣшившій воображеніе, но болѣе удовлетворявшій потребности сердца." -- Авторъ отправился въ незабвенный для него, какъ мѣсто воспитанія, Геттингенъ, а потомъ моремъ изъ Любека въ Кронштадтъ. Не можемъ не выписать здѣсь нѣсколькихъ строкъ о посѣщеніи авторомъ Геттингена: "Пріѣхавъ въ Геттингенъ поздно вечеромъ, я почти побѣжалъ по городу, гдѣ я провелъ три счастливѣйшіе года въ возрастѣ, составляющемъ цвѣтъ бытія нашего. Каждый домъ, каждое дерево, всё говорило мнѣ языкомъ знакомымъ, привѣтнымъ. Случалось мнѣ встрѣчать ночную звѣзду на берегахъ Лемана, въ развалинахъ Помпеи и на Капитолійскомъ холмѣ, велико было наслажденіе посреди классической Италіи и Женевскаго озера, но оно уступало удовольствію, ощущенному мною ночью, когда увидѣлъ я "себя опять посреди уединеннаго Геттингена." -- Возвратившись, наконецъ, въ отечество, авторъ не долго оставался въ немъ. 31 Августа 1814, получилъ онъ приказаніе отправиться въ Вѣну, гдѣ назначался конгресъ для общаго примиренія Европы и куда, въ-слѣдъ за тѣмъ, отправился Императоръ Александръ. По объёму статьи, мы не можемъ входить здѣсь въ любопытныя подробности конгреса и пребыванія въ Вѣнѣ почти всѣхъ владѣтельныхъ особъ Европы, живо описанныя авторомъ. Посреди безпрестанныхъ празднествъ въ честь освободителя ея, и занятій по обязанностямъ, авторъ находилъ время для своихъ наблюденій и посѣщенія примѣчательныхъ мѣстъ. Вотъ любопытная и краснорѣчивая страница (26) о посѣщеніи имъ Шенбрунскаго дворца. "Шенбрунскій дворецъ являлъ картину непостоянства и превратности счастія. Въ немъ живалъ Наполеонъ, послѣ двукратнаго покоренія Вѣны, въ немъ подписалъ онъ въ 1809 году миръ, вънудившій Австрію уступить ему пространныя области, населенныя болѣе нежели тремя милліонами жителей, и въ этомъ самомъ дворцѣ помѣстили, во время конгреса, сына Наполеонова. Я просилъ позволенія видѣть ребенка, съ колыбели игралище судьбы, вспоминая то недавнее время, когда его рожденіе, воспѣтое и празднованное во всѣхъ частяхъ свѣта, казалось залогомъ прочности новой политической системы. Меня повели въ комнату, небогато убранную, посреди ея стояли три женщины въ черныхъ платьяхъ. Одна изъ нихъ, госпожа Монтескью, держала за руку малютку, имѣвшаго тогда четыре года отъ рода. Густые бѣлые волосы, падавшіе локонами на плеча, осѣняли прекрасные голубые глаза его и миловидное лице; бѣлизна лица увеличивалась отъ черной гусарской куртки. На Принцѣ была звѣзда почетнаго легіона и три ордена, учрежденные Наполеономъ. Онъ любилъ посѣщенія военныхъ и внимательно осматривалъ мой мундиръ и шпагу.-- Часто, -- сказала мнѣ госпожа Монтескью, -- твердитъ онъ о Фонтенебло и Рамбулье, и каждый день спрашиваетъ о своемъ папенькѣ." -- Сколько высокихъ и трогательныхъ помысловъ возбуждаетъ эта страница, эти немногія строки!-- Изъ другихъ примѣчательныхъ особъ, мимоходомъ описываемыхъ авторомъ, были: Эрцгерцогъ Карлъ, извѣстный Принцъ де Линь, тогда восьмидесятилѣтній, но всё еще живой и остроумный, старецъ,-- Лагарпъ, незабвенный воспитатель Императора Александра, Жераръ, Рамель, Лачанешъ, Сегюръ, Лабедойеръ, Дюсисъ и другіе. Сколько воспоминаній представляютъ автору встрѣчи и разговоры съ нѣкоторыми изъ нихъ, возобновляющіе въ памяти его годы молодости и достопамятныя происшествія, которыхъ онъ былъ участникомъ или очевидцемъ!-- Вдругъ, посреди конгресса, приходившаго уже къ окончанію, разнёсся слухъ о побѣгѣ Наполеона съ острова Эльбы: умъ: взволновались, и вскорѣ Европа снова принялась за оружіе; -- въ ожиданіи и на встрѣчу кровавыхъ событій: громадныя арміи двинулись снова къ предѣламъ Франціи, но дѣло рѣшилось скорѣе, чѣмъ предполагали -- и пустынная скала Св. Елены была роковымъ для Наполеона трофеемъ ватерлооской битвы....... "Почти одинъ, безъ всякаго конвоя, не смотря на угрожавшія опасности, Императоръ Александръ отправился въ Парижъ. Не доѣзжая городка Вуа (Void), появились Французскіе партизаны изъ лѣса, подавали съ возвышеній сигналы другъ другу, и ранили одного изъ нашихъ гусаровъ. Государь поѣхалъ съ Австрійскимъ Императоромъ на ту гору, откуда раздался выстрѣлъ". Замѣчательны, сказанныя при этомъ, случаѣ и приводимыя авторомъ, остроумныя слова, юнаго тогда, Великаго Князя Михаила Павловича: "Въ первый разъ въ свѣтѣ разбойники, нападаютъ на двухъ Императоровъ!" -- выраженіе, достойное бытъ сохраненнымъ исторіей.
Чрезвычайно-любопытны описываемыя авторомъ подробности пребыванія въ Парижѣ Императора Александра, тогдашняго состоянія Франціи, духа журналовъ, народа и военныхъ людей, не могшихъ забыть недавнихъ своихъ торжествъ и послѣдовавшаго за ними уничиженія. Вскорѣ послѣ блистательнаго смотра русскимъ войскамъ при Вертю, для полнаго блеска котораго недоставало только знаменитой и красивѣйшей въ Европѣ гвардіи нашей,-- Императоръ Александръ отправился изъ Парижа. Находясь въ Брюсселѣ, авторъ пожелалъ видѣть поле ватерлооской битвы и осматривалъ его съ тѣмъ самымъ проводниковъ, который во время сраженія находился при Наполеонѣ. "Въ полуверстѣ отъ Лаге-Сентъ -- говоритъ автора,-- не называютъ мѣсто, гдѣ долго стоялъ Наполеонъ. Мой проводникъ разсказывалъ съ жаромъ, какъ Наполеонъ ободрялъ войска, наступавшія на Англійскія батареи, и съ какимъ восторгомъ колонны отвѣчали: на знакомый голосъ своего вождя, даже не измѣнившагося въ лицѣ, когда онъ удостовѣрился, что съ правой стороны, откуда онъ ожидалъ Маршала Груши, показалисъ Пруссаки. Пусть живописецъ выразитъ чувствованія, обуревавшія въ ту минуту Наполеона, убѣжденнаго, что, съ прибытіемъ на полѣ сраженія Блюхеровой арміи, померкала звѣзда его счастія, и вѣроятно на вѣки!-- Я заключилъ прогулку мою у селенія Прекраснаго Союза (Ja Belle Alliance). На трактирѣ написано: фельдмаршалы Веллингтонъ и Блюхеръ, встрѣтясь здѣсь, поздравили другъ друга съ побѣдою.-- Тутъ -- присовокупилъ проводникъ мой,-- де бѣгство французовъ было общее; смятенія ихъ описать невозможно, но Наполеонъ, котораго я не оставилялъ ни на шагъ, сохранялъ совершенное хладнокровіе, и, поворотя лошадь, медленно и молча слѣдовалъ за бѣгущими.-- На нолѣ сраженія находятъ множество картечей, пуль, штыковъ, латъ, пуговицъ съ французскими орлами и тому подобнаго. Жители окрестныхъ селеній продаютъ сіи остатки разгромленной арміи любопытнымъ и путешественникамъ, во множествѣ сюда стекающимся. Платя общую всѣмъ странникамъ дань; я купилъ нѣсколько подобныхъ вещей, и соединивъ съ такими-же, взятыми во время отечественной войны и въ другихъ походахъ моихъ, поставилъ ихъ въ деревенскомъ моемъ домѣ на берегахъ Пьяны: тамъ будутъ онѣ напоминать мнѣ о дняхъ бурь и треволненій, о пламени, пожиравшемъ на великое пространство Россію, и о торжествѣ ея."
Чрезъ Брюссель, Швейцарію и Богемію, Императоръ Александръ прибылъ въ Берлинъ: здѣсь совершилось незабвенное для Русскихъ событіе -- обрученіе, бывшаго тогда Великимъ Княземъ, Императора Николая Павловича съ Дочерію Короля, -- союзъ благословенный Небомъ въ порфирородныхъ Дѣтяхъ и Внукахъ.
Чрезъ Калишь и Варшаву, Императоръ Александръ возвратился наконецъ въ отечество, почти три года разлученное съ своимъ Монархомъ. Если въ-продолженіе этого достопамятнаго и грознаго времени, Россія перенесла много тяжкихъ испытаній и опасеній, то въ какомъ торжествѣ и величіи встрѣтила она Государя своего 18 Ноября 1815! Усопшій поэтъ русскій справедливо сказалъ о виновникѣ кратковременнаго бѣдствія нашего и пятьнадцатилѣтнихъ смуглъ Европы:
Хвала! Онъ Русскому Народу
Высокій жребій указалъ,
И міру вѣчную свободу...