Мы ужасаемся условій восточной жизни, и дѣйствительно, для насъ они ужасны, и даже болѣе, чѣмъ ужасны. Но для жителя Востока весь этотъ ужасъ деспотизма скрадывается лучшимъ, что только жизнь можетъ дать человѣку -- надеждой, и надеждой самой обаятельной и дорогой, надеждой на полное осуществленье идеала счастья и жизни во всемъ его объемѣ. И въ самомъ дѣлѣ, тому самому пахарю, поденщику или ремесленнику, которому Европейскій складъ вещей не обѣщаетъ ничего, кромѣ возможности трудиться безъ помѣхи да въ лучшемъ случаѣ -- жалкихъ какихъ-нибудь сбереженій, какъ плодъ упорнаго труда и множества суровыхъ лишеній, на Востокѣ, не нуждаясь въ этихъ сбереженіяхъ -- онъ беззаботно живетъ настоящей минутой, пользуясь жизнью и упиваясь зрѣлищемъ роскошной природы, никогда не теряя въ то же время надежды -- и на Востокѣ весьма сбыточной -- что, волею султана или шаха, въ одинъ прекрасный день мгновенно превратится онъ въ нашу или визиря, и тогда сразу станетъ ему доступенъ весь его идеалъ счастья, во всей своей полнотѣ... И безчисленные примѣры прошлаго точно говорятъ, что въ подобныхъ мечтахъ нѣтъ ничего невозможнаго, что даже и самый престолъ не абсолютно недоступенъ никакому даже рабу, а вѣра въ предопредѣленіе, зародившаяся именно на Востокѣ, она лишь помогаетъ этой надеждѣ и поддерживаетъ въ ней человѣка, помогая ему въ то же время довольствоваться своей судьбой, какая бы ни была она, смиряться передъ ней, не волноваться ею и не заботиться о ея перемѣнѣ.
Такой порядокъ вещей и эта порожденная имъ вѣра, среди нищеты даже оставляющая человѣку надежду на роскошь, власть и всевозможныя наслажденія -- для жителя Востока этотъ порядокъ много отраднѣе условій нашей жизни, въ которой рѣшительно нѣтъ мѣста подобнымъ блестящимъ мечтамъ и надеждамъ. И житель Востока все готовъ отдать -- и отдаетъ -- лишь бы имѣть эту надежду, самое отрадное въ его жизни. И онъ любитъ -- не деспота, разумѣется, но самый деспотизмъ, ибо по капризу представителя этой идеи въ любую минуту можетъ измѣниться вся -его судьба, терпитъ онъ и всѣ царящіе вокругъ него безпорядки, возмущенія, сверженія, войны, ибо, если онъ можетъ и пострадать отъ нихъ, то можетъ и выиграть, а что предопредѣлено ему -- смерть ли отъ голода, мученія ли, казнь ли, или же престолъ -- это никому неизвѣстно. Къ тому же предопредѣленное свыше не можетъ не сбыться, и кому предопредѣлено уже быть убитымъ -- не спасутъ того отъ насильственной смерти никакіе законы и никакія конституціи, и нечего, слѣдовательно, и хлопотать о подобныхъ пустякахъ.
Такимъ образомъ, идеалъ счастья, понимаемый въ безграничномъ наслажденіи радостями жизни, лишь при деспотизмѣ является онъ идеаломъ, безъ исключенія всѣмъ и каждому одинаково доступнымъ -- и въ этомъ отношеніи Восточная жизнь представляетъ полную гармонію. Въ высшемъ неравенствѣ достигается тамъ высшее равенство. Тамъ нѣтъ привиллегированныхъ, тамъ всѣ равны, какъ передъ волей деспота, такъ и передъ надеждой въ любой мѣрѣ насладиться радостями жизни, и нищій никогда тамъ не отчаивается занять мѣсто вельможи, передъ которымъ сейчасъ вще раболѣпно преклоняется. Все или ничего -- таковъ девизъ Восточной жизни, и порядокъ, строй этой жизни долженъ подходить къ этому девизу.
Несомнѣнно, строй этотъ имѣетъ недостатки, и даже множество недостатковъ, и даже существенныхъ, но недостатки эти неразлучны съ нимъ и исчезни они -- исчезъ "5ы и самый этотъ строй, достоинства котораго, хотя и восточныя, т. е. чуждыя нашему пониманію, для жителя Востока перевѣшиваютъ всѣ его недостатки.
Но точно ли такъ велики эти недостатки? Для насъ они ужасны, ибо мы, не понимающіе грандіозныхъ Восточныхъ идеаловъ, при нихъ мы были бы лишены всякой возможности добиваться осуществленья своихъ идеаловъ гораздо болѣе скромныхъ и вѣрныхъ. Но это въ Европѣ, на югѣ же сама природа смягчаетъ всѣ эти недостатки и дѣлаетъ ихъ менѣе ощутительными, ибо нищета не такъ тамъ ужасна, какъ у насъ, и слѣдовательно не можетъ такъ устрашитъ человѣка. Житель Востока менѣе страдаетъ отъ нея и потому легче къ ней относится. Слѣдовательно и въ строѣ жизни, ее вызывающемъ, онъ не видитъ ничего ужаснаго, особенно если все-таки не отнята у него мечта о роскоши, о всей полнотѣ наслажденій, доступныхъ на землѣ человѣку. Вотъ этой мечты не знаетъ и даже не можетъ понять Европеецъ, потому-то въ такихъ мрачныхъ краскахъ и рисуется ему участь вѣрноподданнаго какого-нибудь Восточнаго деспота.
Но при Восточномъ строѣ жизни не только имущество, но даже и самая жизнь не обезпечена этому вѣрноподданному. Къ этому недостатку строя его жизни онъ тоже относится сравнительно легко и совсѣмъ не такъ, какъ отнеслись бы мы. У него, во-первыхъ, нѣтъ столь же сильнаго побужденія дорожить своей жизнью, какое для насъ заключается въ любви къ семьѣ и въ заботахъ о ней. Условія южной жизни таковы, что на югѣ осиротѣлая семья менѣе безпомощна, чѣмъ у насъ, и тамъ каждый дорожитъ своей жизнью болѣе для себя, чѣмъ для другихъ. А самое главное въ томъ, что южная природа сразу даетъ человѣку возможность полнѣе насладиться жизнью и извѣдать всѣ ея радости, чѣмъ намъ даетъ наша суровая природа. Медленно и постепенно открываются намъ радости жизни, и съ лѣтами мы въ ней находимъ для себя все новыя и новыя радости. Житель Востока, болѣе чувственныя радости котораго и болѣе въ то же время ограничены, онъ сразу получаетъ отъ жизни все, и уже не ждетъ отъ нея ничего новаго. Даже и большее, даже и роскошь, его завѣтная мечта, единственное содержаніе всѣхъ его сказокъ, и она даетъ ему неновое, а только лучшее. Итакъ, все извѣдавъ, всѣмъ насладившись, имѣя менѣе заботъ о близкихъ, не зная любви къ дому, житель Востока и разстается съ жизнью равнодушнѣе насъ, и менѣе жалѣетъ о ней, покоряясь волѣ судьбы. Смерть ему менѣе страшна, ибо и ждать ему отъ жизни въ сущности нечего.
Это сравнительное равнодушіе на Востокѣ къ жизни станетъ намъ болѣе понятнымъ, если мы сопоставимъ его съ той легкостью и съ тѣмъ равнодушіемъ, съ которымъ жители Востока разстаются съ наслажденіями любви, по видимому, изо всѣхъ наиболѣе для нихъ дорогими. Нигдѣ въ Европѣ мы не найдемъ столько добровольныхъ евнуховъ, столько отказавшихся отъ половой жизни, какъ именно на Востокѣ. Въ книгѣ Спенсера Обрядовое правительство приведенъ яркій примѣръ подобнаго равнодушія. Присутствуя при богослуженіи богинѣ Агдистисъ и приходя въ экстазъ подъ вліяніемъ молитвенныхъ гимновъ, ассирійскіе юноши часто сами оскопляли себя тутъ же въ храмѣ, принося этимъ жертву богинѣ и восклицая при этомъ: "возьми это, Агдистисъ!" Тутъ видно не глубокое убѣжденіе, плодъ сомнѣній и долгихъ размышленій, порождающее нашихъ скопцовъ и наше скопчество, а минутный порывъ, возможный лишь на югѣ, гдѣ, вполнѣ насладившійся радостями любви, человѣкъ не дорожитъ уже ими и не разсуждаетъ, навсегда ихъ лишаясь, ибо сразу все уже извѣдалъ онъ въ этой области, и ничто новое, ничто дорогое, никакія неизвѣданныя еще сладкія волненія, ничто уже не влечетъ его въ ней. Это и понятно: въ любви онъ ищетъ не того, что мы понимаемъ подъ этимъ словомъ, не хозяйки и матери, не друга и любимой женщины, не человѣка, а лишь однихъ наслажденій* да и сама любовь есть на Востокѣ ничто иное, какъ одно только изъ числа многихъ наслажденій, украшающихъ тамъ жизнь людей. На Сѣверѣ люди болѣе спокойны, менѣе страстны, но тамъ мы не найдемъ подобнаго равнодушія къ радостямъ любви, и именно потому, что не однихъ лишь наслажденій ищемъ мы въ любви. Припомнимъ, что на Востокѣ же зародилось и наше монашество и оттуда уже перешло къ намъ, на Сѣверъ.
Итакъ, полнота наслажденія жизнью, даваемая тамъ самой природой, и грандіозные идеалы, порождаемые этой природой -- вотъ что вызвало порядки восточной жизни, II естественно, что жителямъ Востока не въ пору наши слишкомъ для нихъ жалкіе и холодные идеалы, которые мы стараемся на нихъ напялить. А неподвижность Восточной жизни оттого и происходитъ, что въ ней гармонично сочетался строй жизни, наиболѣе дающій для осуществленья всеобщаго идеала счастья, съ своеобразной цивилизаціей, имѣющей одну задачу -- еще возвысить и украсить это счастье. Цивилизація односторонняя, такъ сказать -- слишкомъ уже чувственная, но своимъ величіемъ, своей красотой и изяществомъ привлекательная даже и для насъ...
Какъ и все въ жизни человѣчества, и эта цивилизація идетъ приливами и отливами. Вошедшая въ силу Европа застала ее въ періодъ отлива, приняла отливъ, время отдыха, сна, за смерть и разложеніе и стала добивать отдыхающаго врага, вмѣсто того, чтобы дать ему отдохнуть, и тогда, слившись съ нимъ, создать цивилизацію всеобъемлющую и возможно совершенную, способную объединить весь міръ, все человѣчество. Что же мудренаго, что побои не оживляютъ Востока, а все болѣе и болѣе обезсиливаютъ его?
Эта гармонія, эта законченность жизни, для насъ она скрывается еще въ отдаленномъ будущемъ. Мы еще только ждемъ того времени, когда также неподвижна станетъ и наша жизнь, ибо завершится ея, такъ сказать -- матеріальный ростъ, и она станетъ готовиться къ росту нравственному. Удовлетворенные въ исканіяхъ своего личнаго счастья, наши потомки будутъ покойнѣе и ровнѣе относиться къ жизни, и умственное развитіе, разливаясь въ массѣ и расширяясь въ пониманіи истины и истиннаго счастья, облагородитъ и возвыситъ въ сознаніи каждаго его личный идеалъ счастья, приближая его къ идеалу счастья всеобщаго и помогая ему слиться съ этимъ идеаломъ -- и въ немъ исчезнуть. А на Востокѣ уже начиналась эта работа: сколько родилось тамъ благородныхъ, возвышенныхъ ученій, и что важнѣе всего -- тамъ ученія эти не оставались книжными только ученіями, какъ у насъ наши преждевременные порывы въ этомъ направленіи, тамъ дѣлались попытки -- и попытки успѣшныя -- провести ихъ въ жизнь и но нимъ перестроить жизнь. Покончилъ ли Востокъ съ этими исканіями, навсегда отказавшись отъ нихъ, или же на время только замолкъ онъ, собираясь съ силами для новыхъ исканій? На это можно бы отвѣтить, если бы Востокъ вполнѣ принадлежалъ самому себѣ. Но столько уже вѣковъ находится онъ подъ губительнымъ для него вліяніемъ нашей цивилизаціи, что не этому ли вліянію вѣрнѣе всего приписать его молчаніе?