Эта власть и эта роскошь не случайныя явленія въ жизни Востока: тамъ, на югѣ, подъ знойнымъ тропическимъ солнцемъ, тамъ это единый идеалъ счастливой и благополучной жизни, и идеалъ не только для богачей, вельможъ или самихъ деспотовъ, но также и для каждаго послѣдняго пахаря, для каждаго поденщика, для каждаго нищаго и раба.
Тамъ же, на Востокѣ, родилось и самое понятіе деспота, не военнаго деспота, какіе появлялись иногда и на Европейской почвѣ, а деспота настоящаго, существующаго исключительно только для себя и для себя же обладающаго властью, не несущаго на себѣ никакихъ обязанностей и не призваннаго ни къ какому дѣлу. Тамъ родился деспотизмъ, тамъ же достигъ онъ и высшаго своего проявленія и тамъ же выродился въ самыя уродливыя формы, истинный деспотизмъ, безъ всякихъ прикрасъ. И никогда никакой Неронъ не былъ настолько деспотомъ, какъ какой-нибудь самый даже просвѣщенный, гуманный и благородный калифъ или фараонъ: тѣ все могли, ихъ воля, ихъ капризъ были закономъ, добро и зло -- все творили они въ силу несомнѣннаго своего права руководствоваться въ своихъ дѣйствіяхъ одной лишь своей волей и фантазіей. Неронъ жилъ беззаконіями, нарушая, насилуя, перетолковывая, обманывая не имъ изданный законъ и во всемъ прикрываясь этимъ закономъ, и кончилъ -- въ силу того же закона осужденный Сенатомъ на смерть, какъ простой преступникъ. Деспота могутъ свергнуть съ престола, могутъ убить -- но судить его права никто не имѣетъ я нѣтъ надъ нимъ никакого закона.
И нигдѣ, кромѣ, какъ на Востокѣ, и не могъ появиться деспотизмъ. Тамъ, гдѣ идеалъ жизни -- безконечныя чувственныя наслажденія и чудовищная роскошь, не наша, Европейская, ищущая красоты и удобства жизни, а роскошь Азіатская, поражающая величественностью и блескомъ, гигантскими своими размѣрами и количествомъ труда, на нее затраченнаго, стремящаяся подавить собой природу тропиковъ и заслонить ея красоту -- тамъ человѣкъ неудержимо стремится все далѣе и далѣе по этому пути. Его идеалъ -- достигнуть предѣловъ возможной на землѣ роскоши, величавой и ослѣпляющей, извѣдать жизнь, безъ остатка всю отданную радостямъ и жгучимъ наслажденіямъ, жизнь полную, блестящую, безъ пятна и порока. Но всѣмъ и каждому невозможно достигнуть этого идеала -- это ясно, а страстныя мечты о красотѣ этой жизни -- до того разжигаютъ онѣ людей, что у каждаго изъ нихъ является потребность хоть со стороны взглянуть на этотъ недосягаемый для него лично идеалъ полной радостей жизни, хоть полюбоваться на такую жизнь и насладиться, если не ею самою, что невозможно, то хоть лицезрѣніемъ ея лучезарной красоты.
И вотъ, когда потребность видѣть воплощеннымъ этотъ идеалъ отданной наслажденіямъ и радостямъ жизни овладѣваетъ всѣмъ обществомъ -- общество немедленно же и доставляетъ себѣ это удовольствіе, выдѣляя изъ своей среды одного и надѣляя его уже всѣмъ, необходимымъ для идеала радостной жизни: властью, почестями, радостями, золотомъ. И такимъ образомъ идеалъ, во всей своей полнотѣ недоступный для отдѣльнаго члена общества, какъ бы ни былъ онъ знатенъ и богатъ, идеалъ этотъ становится доступнымъ для одного, выдѣленнаго изъ общества и вознесеннаго надъ нимъ; ставшаго полновластнымъ его повелителемъ съ неограниченной ничѣмъ волей. Въ этомъ деспотѣ всѣ видятъ олицетвореніе идеала полной радостей жизни, ибо все уже дали люди избранному ими счастливцу, все, что могли, безъ исключенія все. И всѣ видятъ въ деспотѣ идеалъ счастливаго человѣка, они видятъ въ немъ свое созданіе, ими созданный блестящій кумиръ -- и потому еще болѣе имъ любуются и радуются на него. И лишь самъ деспотъ, все не находя счастья, стремится все далѣе и далѣе въ погонѣ за наслажденіями, изобрѣтаетъ все новыя и новыя, болѣе роскошныя и пряныя забавы и, дойдя наконецъ до предѣла физически возможнаго на землѣ, лишь онъ одинъ видитъ, что и въ этомъ все-таки нѣтъ счастья, и, не находя счастья ни въ чемъ человѣческомъ, онъ стремится на небо, къ богамъ, желая пріобщиться къ ихъ сонму или къ славѣ Единаго" Бога, надѣясь хоть тамъ, на небѣ, извѣдать наконецъ недающееся на землѣ счастье -- и большая часть деспотовъ кончаютъ своимъ обожествленіемъ, прямымъ, какъ Римскіе императоры, или хоть по крайней мѣрѣ косвеннымъ, какъ, напр., Багдадскіе халифы.
Что таково именно происхожденіе деспотизма, можно провѣрить на такъ называемыхъ эпохахъ упадка обществъ, когда извѣстнымъ обществомъ овладѣваетъ страстная жажда роскоши и наслажденій: подобныя эпохи во всѣхъ обществахъ и во всѣ времена неизбѣжно всегда приводили къ деспотизму или, самое уже малое -- къ ограниченію въ большей или меньшей степени народной свободы и силы законовъ. Такъ было въ Римѣ въ послѣдніе годы республики, такъ было въ Италіи въ эпоху Возрожденія и во Франціи въ XVII вѣкѣ.
Но что бы ни испытывалъ самъ деспотъ наверху своего всемогущества, остальные, не имѣющіе возможности извѣдать его жизни и ощущеній, они считаютъ, что въ немъ они достигли воплощенія на землѣ идеала жизни, и до нѣкоторой степени удовлетворяются однимъ созерцаніемъ этого недоступнаго лично для каждаго изъ нихъ идеала, видомъ блестящихъ его радостей утѣшаясь въ горестяхъ своей низменной жизни. И для этого-то главнымъ образомъ и нуженъ имъ деспотъ: безъ него даже и этого, и этой возможности созерцанія идеала не будутъ они имѣть, и они берегутъ деспота, какъ самое драгоцѣнное свое достояніе.
Впрочемъ, это не точно сказано: не деспота берегутъ они, а идею деспотизма. Лично самого деспота не берегутъ; напротивъ, нигдѣ не бываетъ столько возмущеній, цареубійствъ и сверженій съ престола, какъ именно въ странахъ съ деспотическимъ образомъ правленія, и не будь въ обществѣ такъ сильно поклоненіе самой идеѣ деспотизма -- ничего бы не стоило при любомъ изъ этихъ переворотовъ утвердить свободу, хотя бы и самую даже безграничную, по крайней мѣрѣ попытаться это сдѣлать. Но нѣтъ, дѣло всегда ограничивается одной только смѣной личности деспота, и безсмѣннымъ, несокрушимымъ остается самый деспотизмъ, въ этихъ самыхъ переворотахъ и безпорядкахъ почерпая новую для себя силу.
Но иныхъ идеаловъ счастья, какъ чудовищная роскошію и безпредѣльная власть, и не можетъ быть у жителя Востока, ибо только эта роскошь и эта власть, онѣ лишь и могутъ дать-ему больше, чѣмъ даетъ природа. Жизнь его, не знающая мелочныхъ заботъ и потребностей -- главной части нашей жизни -- эта жизнь такъ полна тамъ красоты и наслажденій, что, если уже не желательнымъ, то во всякомъ случаѣ заманчивымъ и привлекательнымъ можетъ казаться жителю Востока одинъ лишь избытокъ красоты и наслажденій и одна только мысль объ этомъ избыткѣ и можетъ тамъ волновать его и завладѣвать его воображеніемъ. Разумѣется, не откажется онъ и отъ простого достатка, но такъ, мало даетъ ему тамъ достатокъ, что никогда не сможетъ онъ ни удовлетворить жителя Востока, ни стать конечной цѣлью всѣхъ его стремленій. Чтобы полюбить свой домъ, жителю Востока нужно, чтобы домомъ этимъ былъ дворецъ, необъятно-огромный, роскошный, прохладный восточный дворецъ съ журчащими фонтанами и благоуханнымъ воздухомъ, ибо такой только дворецъ и можетъ поспорить съ окружающей его тропической природой. Также и въ одеждѣ, и въ ней житель Востока можетъ любить только блескъ и роскошь, ибо сама по себѣ одежда эта, какъ и домъ, почти не нужна ему и не составляетъ для него предмета необходимости. Въ садахъ ему тоже нужна или страшная роскошь, соединеніе красоты, прохлады, тѣни, обилія фонтановъ и свѣжей воды въ красивыхъ мраморныхъ бассейнахъ -- это любимое украшеніе Востока -- массы душистыхъ цвѣтовъ и вкусныхъ плодовъ, или же не нужно и никакого сада, ибо и безъ этого уже живетъ онъ въ чудномъ, обширномъ саду, и пальма не станетъ красивѣе оттого, что рости она будетъ не на волѣ, а за садовой оградой. Сады, по скромной простотѣ своей соотвѣтствующіе нашимъ, столь нами любимымъ и лелѣемымъ садикамъ -- какъ убоги и жалки показались бы они на югѣ, рядомъ съ украшеннымъ орхидеями, оживленнымъ пестрыми птицами тропическимъ лѣсомъ! Также и въ пищѣ, нашъ простой и сытный столъ не можетъ цѣниться тамъ, гдѣ климатъ не вызываетъ особаго аппетита, а ананасы ростутъ не только въ поляхъ, но даже и въ лѣсахъ. Нѣтъ на югѣ и потребности въ спиртныхъ напиткахъ, но въ то же время холодная и всегда всѣмъ доступная ключевая вода имѣетъ тамъ особую, невѣдомую намъ прелесть. Понятно, что и не гонится житель Востока за вырѣзнымъ филе и не мечтаетъ о рюмкѣ водки, ни о жирной буженинѣ -- и лишь пряныя, утонченныя блюда, дорогіе прохладительные напитки да рѣдкостный табакъ и являются въ его воображеніи, какъ нѣчто привлекательное и имѣющее цѣну. Никакая природа не можетъ дать человѣку общества и радостей общественности, но сама жизнь пополнила на Востокѣ этотъ недостатокъ и съ созданнымъ ею шумнымъ Восточнымъ базаромъ, для всѣхъ одинаково привлекательнымъ, доступнымъ и открытымъ, по своему оживленію и содержательности не могутъ сравниться никакіе наши рауты, собранія или клубы. Даже и въ любви, не зная потребности имѣть въ женѣ друга и товарища въ жизни, какъ мы, и въ любви житель Востока ищетъ однихъ лишь наслажденій, и лишь избытокъ этихъ наслажденій и можетъ волновать его южное воображеніе. Если мало ему одной женщины, то все равно, и двухъ, и трехъ одинаково недостаточно ему для полноты блаженства и счастья, и лишь гаремъ, безпрестанно подновляемый -- лишь онъ одинъ способенъ удовлетворить его и дать ему возможность вполнѣ насладиться любовью. Въ гаремѣ онъ найдетъ полное удовлетвореніе для своихъ страстей, даже, можетъ-быть -- счастье, все же меньшее для него не болѣе, какъ жалкое удовлетвореніе насущной потребности, всегда ему обезпеченное вслѣдствіе опять-таки особыхъ условій южной жизни.
Итакъ, лишь въ роскоши, въ чрезмѣрномъ можетъ заключаться идеалъ жителя Востока, все же меньшее онъ и и такъ уже имѣетъ, и имѣетъ безъ всякаго труда и безъ всякихъ съ своей стороны усилій. Но всѣмъ и каждому невозможно наслаждаться роскошью -- это слишкомъ уже очевидно для всякаго. Вездѣ и всюду она есть принадлежность ничтожнаго меньшинства, и при вашемъ строѣ жизни для простого смертнаго нечего и мечтать о ней. Наша жизнь спеціально приноровлена для средняго достатка, неспособнаго ни удовлетворить, ни даже прельстить жителя Востока.
Въ этомъ и состоитъ главная непригодность для Востока нашего порядка вещей: онъ ничего не даетъ, ничего не сулитъ тамъ человѣку, не даетъ пищи пламенному его воображенію, напротивъ, сурово говоритъ ему, что не доступенъ для него его завѣтный идеалъ -- роскошь, развѣ что цѣной страшныхъ усилій и неимовѣрнаго труда, да и то еще при исключительной удачѣ, да и то еще въ весьма и весьма умѣренномъ видѣ и въ далекомъ, туманномъ будущемъ. Можетъ ли быть симпатиченъ на Востокѣ этотъ порядокъ вещей, можетъ ли онъ двигать тамъ человѣка впередъ, возбуждать въ немъ энергію и силы?