Такимъ образомъ, съ помощью Катерины Павловны, незамѣтно для самой себя понемногу вошла Наденька въ тихую жизнь Нагорнаго и во всѣ немногосложныя ея радости -- и перестала тосковать. Хорошенькая и веселенькая, бѣгала она отъ однихъ къ другимъ, всѣхъ забавляя и всюду находя себѣ развлеченія. То къ попадьѣ придетъ и сядетъ Въ ней въ карты играть, то съ Катериной Павловной уйдетъ въ луга, то на селѣ заговоритъ съ кѣмъ изъ бабъ, то пойдетъ къ Носовой гулять въ ея саду, или же сядетъ возлѣ старухи и по цѣлымъ часамъ что-нибудь говоритъ ей, откровенно высказывая всѣ свои тайны и желанія. Молча слушаетъ ее Носова, продолжая въ то же время вязать или шить; кое что одобритъ, кое за что слегка пожуритъ, кое когда дастъ наставленіе, на которое Наденька не обращаетъ обыкновенно никакого вниманія -- и затѣмъ онѣ разстаются: Носова продолжаетъ работать, а Наденька снова идетъ гулять, очень довольная собой и своимъ днемъ.
Не обошлось у нея и безъ сердечныхъ исторій, этихъ необходимыхъ для нея добавленій къ ея праздной жизни. Призналась ей Катерина Павловна, что она влюблена въ молодого человѣка, ну прелесть, что за красавца, совершенно вродѣ Солиньяка (герой только-что прочитаннаго ими романа). Красавецъ этотъ -- судебный приставъ, котораго именно въ это время ждали для ввода Марьи Васильевны во владѣніе. Обѣ дѣвушки одинаково волновались, ожидая молодого человѣка, и одинаково готовились къ его пріѣзду, готовя свои наряды и уборы, одна по любви къ нему, другая изъ сочувствія подругѣ. Сколько разговоровъ было у нихъ объ этомъ молодомъ человѣкѣ! Такъ много, что Наденька не на шутку стала о немъ задумываться.
Насталъ наконецъ этотъ знаменитый, такъ нетерпѣлива жданный ими день. Маленькій домикъ Марьи Васильевны съ утра еще былъ полонъ гостей: весь Нагорнинскій beau monde явился къ ней въ ожиданіи рѣдкаго гостя. Обѣ дѣвушки, въ пухъ разряженныя, затянутыя до послѣдней возможности, не отходили отъ окна, прислушиваясь, не звенитъ ли далеко слышный въ поляхъ колокольчикъ. Катерина Павловна то краснѣла, то блѣднѣла. Наденька ей сочувствовала. Ихъ взоры встрѣчались -- и два глубокихъ вздоха летѣли къ небу.
Наконецъ послышался колокольчикъ. Долго звенѣлъ онъ гдѣ-то вдали, и дѣвушки, считавшія секунды за минуты, чуть не выскочили отъ нетерпѣнія навстрѣчу ѣхавшему. Но вотъ, среди облаковъ пыли, показалась наконецъ почтовая телѣга; вотъ въѣхала она на дворъ -- и въ комнату вошелъ весь запыленный, маленькій, худенькій брюнетъ съ красиво расчесанной рыженькой бородкой, съ волосами a la Capoule и съ парой сверкающихъ черныхъ глазъ, одѣтый въ изысканно-щеголеватый лѣтній костюмъ изъ модной и немаркой сѣренькой матеріи. Это и былъ судебный приставъ, крещеный жидъ, Осипъ Абрамовичъ Колманокъ. Красиво изгибаясь, раскланивался онъ со всѣми, пѣвучимъ теноромъ прося извинить его, что вслѣдствіе лѣтней пыльной дороги является онъ такимъ запыленнымъ. Его великодушно извинили. Еще разъ поклонившись, съ красивой улыбкой на устахъ опустился онъ на подвинутое хозяйкой кресло и сталъ снимать перчатки, въ изысканно-красивыхъ выраженіяхъ продолжая жаловаться на пыль и дорогу. Съ нимъ тотчасъ же всѣ согласились, а о. Павелъ громко сталъ даже приводить многочисленные примѣры непріятностей, доставляемыхъ пылью. На эту тему нѣсколько времени продолжался интересный и оживленный разговоръ.
Катерина Павловна еле дышала, не спуская глазъ съ молодого человѣка, боясь проронить хоть одно его слово. Она держала руку Наденьки и въ волненіи крѣпко ее сжимала. Наденька отвѣчала ей сочувственнымъ пожатіемъ, но... какъ только вошелъ въ комнату Колманокъ, она къ ужасу своему почувствовала, что начинаетъ влюбляться... Какихъ только ни дѣлала она надъ собой усилій -- ничто не помогало: съ каждой минутой, невольно, противъ собственнаго желанія, она все сильнѣе и сильнѣе влюблялась...
Когда всѣ формальности ввода была кончены, Осипъ Абрамовичъ красиво сбросилъ съ себя цѣпь и, тщательно сосчитавъ отданныя ему Марьей Васильевной деньги, спряталъ ихъ въ изящный бумажникъ. Вынувъ затѣмъ изъ другого кармана еще болѣе изящный портъ-сигаръ, онъ предложилъ его сначала дамамъ, потомъ о. Павлу, который съ улыбкой взялъ папиросу -- "фабрики Чужаго", какъ онъ остроумно при этомъ замѣтилъ -- и затѣмъ уже закурилъ самъ и направился къ барышнямъ съ видомъ опытнаго свѣтскаго человѣка, умѣющаго быть пріятнымъ дамамъ. Видя его приближеніе, обѣ дѣвушки, державшіяся за руки, до боли стиснули другъ другу руки и обѣ густо покраснѣли. Осипъ Абрамовичъ сѣлъ возлѣ нихъ и бойко началъ разговоръ о погодѣ, о пріятностяхъ лѣтней жизни, объ удовольствіи гулять вдвоемъ, дѣлясь своими впечатлѣніями, разговоръ, который окончательно очаровалъ обѣихъ дѣвушекъ. А Осипъ Абрамовичъ продолжалъ разливаться, говорилъ комплименты, хвалилъ ихъ любовь къ чтенію и обѣщалъ доставить имъ множество чудеснѣйшихъ романовъ, интереснѣе которыхъ и быть ничего не можетъ. Во все время этого разговора онъ часто и съ видимымъ удовольствіемъ взглядывалъ на Наденьку; Наденька краснѣла отъ его взглядовъ и въ то же время все болѣе и болѣе покоряли они слабое ея сердечко...
Наконецъ, послѣ жирнаго, на славу удавшагося пирога, выразивъ благодарность судьбѣ, которая доставила ему случай такъ пріятно провести время, Осипъ Абрамовичъ раскланялся, сѣлъ въ телѣгу и исчезъ въ облакахъ пыли.
Катерина Павловна уже привыкла, что на нее не обращаютъ вниманія. Съ нея довольно было любить и видѣть свой предметъ, и это такъ рѣдко удавалось бѣдной дѣвушкѣ, и болѣе, чѣмъ счастлива, была она въ этотъ день, сидя возлѣ Колманка, любуясь имъ и слушая его. Она такъ и сіяла любовью и безпредѣльнымъ блаженствомъ.
Наденька влюбилась. Не желая огорчать подруги, она рѣшила скрыть свою любовь и любить втайнѣ. Но любовь ея была такъ сильна, что скрывать ее было сверхъ силъ Наденьки: на другой же день со слезами на глазахъ упала она на грудь своей подруги и призналась ей, что она виновата передъ нею, что она любитъ этого очаровательнаго Жозефа... Катерина Павловна тоже расплакалась, тронулась слезами Наденьки и торжественно заявила, что для ея счастья она на все готова, даже откажется отъ любимаго человѣка и отдастъ его Наденькѣ, а сама въ монастырѣ будетъ молиться о ихъ счастьи. Въ свою очередь и Наденька понимая всю великость жертвы Катерины Павловны, заявляла рѣшимость скорѣе умереть, чѣмъ быть причиной несчастья своего друга, и при этомъ сжимала Катерину Павловну въ объятіяхъ, и обѣ, плача, цѣловались.
Но признаться одной только Катеринѣ Павловнѣ было мало для Наденьки. Въ тотъ же день призналась она въ своей любви и Носовой.