Попадья ему попалась вполнѣ къ нему подходящая, тихая, скромная, и къ тому же -- отличная хозяйка. Были у нея, правда, и слабости: любила она поболтать и страстно еще любила карты; хоть цѣлую ночь способна была она просидѣть, играя въ свои козыри -- ея любимая игра -- а то, пожалуй, и въ дураки, и въ мельники, даже и въ фофаны или пьяницы, лишь бы только держать карты въ рукахъ. Старшая дочь ихъ, Катерина Павловна, была здоровая, полная дѣвушка лѣтъ 23, невѣроятно-дурная собой, дурная, какъ бываютъ дурны только русскія поповны, и, не смотря на это, до крайности сентиментальная и влюбчивая и страшная франтиха: она до страсти любила наряжаться и особенно напяливать на себя разные пестрые бантики, ленточки и т. д., что дѣлало ее еще болѣе некрасивой. Любила она также читать, разумѣется, романы, которые доставала черезъ базаръ отъ своей подруги, тоже поповны, имѣвшей случай брать ихъ у одной помѣщицы. Тутъ были всевозможные романы, и русскіе, и переводные, и историческіе, и бытовые, и уголовные, Катерина Павловна безъ разбора все поглощала съ одинаковымъ интересомъ.
Вотъ втроемъ и придутъ они къ Носовой. На дворѣ уже темно, морозъ разрисовалъ окна, вѣтеръ воетъ, а въ комнатѣ тихо, тепло, свѣтло... На столѣ уже кипитъ самоваръ, и подъ шумъ веселой его пѣсенки, начинаются у нихъ за чаемъ разговоры. Сначала Носова заговариваетъ о своихъ дѣтяхъ, высказываетъ всѣ свои тревоги, надежды, предположенія, сообщаетъ все, что она пишетъ имъ, а если было письмо отъ кого изъ нихъ, то и письмо это прочитываетъ, и всѣ выслушиваютъ ее съ интересомъ и вниманіемъ. О. Павелъ при случаѣ подастъ совѣтъ, предостережетъ, разовьетъ какое-нибудь ея предположеніе, вообще всячески старается выказать участье и быть полезнымъ. Потомъ, когда истощится этотъ разговоръ, заговариваютъ о чемъ-нибудь другомъ, о хозяйствѣ, о цѣнахъ; о. Павелъ сообщаетъ новости, которыя онъ вычиталъ изъ старыхъ газетъ, переданныхъ ему на базарѣ знакомымъ священникомъ, и всѣ слушаютъ его, и начинаются дивныя политическія догадки и толки о славянахъ, о сербахъ, о Черняевѣ, о предстоящей войнѣ, ликуютъ по поводу несомнѣннаго ея исхода, проэктируютъ затѣмъ новый походъ, на нѣмцевъ, которыхъ, разумѣется, тоже побѣждаютъ, дивятся разнымъ газетнымъ извѣстіямъ и съ особеннымъ интересомъ останавливаются на тѣхъ изъ нихъ, которыя касаются интимной жизни разныхъ принцевъ и коронованныхъ особъ. А между тѣмъ и чая уже напились, и самоваръ заглохъ. Тогда принимаются разсматривать картинки Нивы, единственнаго періодическаго изданія, непосредственно проникающаго въ Нагорное: его выписываетъ Носова. Затѣмъ переходятъ къ деревенскимъ новостямъ; кажется, и немного должно бы ихъ накопиться за день или за два, но въ ходъ идутъ всѣ мельчайшія сельскія происшествія, героями которыхъ являются и цыплята, и поросята, и всякая подобная мелюзга, такъ что матеріала для разговора поневолѣ набирается достаточно. Съ этого переходятъ на моды и разныя женскія работы, и со всѣми своими помыслами погружаются дамы въ этотъ интересный предметъ. О. Павелъ въ подобныхъ разговорахъ участія не принимаетъ и молча обыкновенно расхаживаетъ въ это время по комнатѣ, засунувъ руки въ карманы подрясника и выставивъ впередъ свою бороду клиномъ. Наговорившись наконецъ о работахъ, нарядахъ, модахъ, отдѣлкахъ и проч., садятся за карты. Тутъ къ играющимъ присоединяется и о. Павелъ. Глядь -- а вечеръ и прошелъ, и домой пора, и разстаются они, чтобы на-дняхъ же снова сойтись, и такъ многіе годы жили они вмѣстѣ, и даже и не замѣтили, какъ прошли эти годы...
Пріѣздъ Башкѣевыхъ былъ въ Нагорномъ болѣе, чѣмъ изъ ряду вонъ выходящимъ событіемъ. Всѣхъ онъ заинтересовалъ, всѣхъ взволновалъ, всѣ только о немъ и говорили, догадывались, что за человѣкъ ихъ новая сосѣдка, горячо спорили по поводу этихъ догадокъ, ходили гулять въ сторону Башкѣевской усадьбы, разспрашивали о нихъ всѣхъ и каждаго, кого можно было только спросить, всячески стараясь поподробнѣе все о нихъ разузнать и вывѣдать, и единственнымъ у всѣхъ желаніемъ, единственной мыслью было поскорѣе познакомиться съ Марьей Васильевной. Сдѣлалось это очень скоро -- и, какъ родную, всѣ приняли въ Нагорномъ Марью Васильевну: и ее всѣ тамъ полюбили, и она ихъ всѣхъ полюбила, и нечего говорить, какъ рада была она, что ко всѣмъ прелестямъ деревенской жизни прибавлялось еще и общество такихъ пріятныхъ и милыхъ людей. Поочередно собирались они то у Носовой, то у о. Павла, то у Марьи Васильевны, и попрежнему также незамѣтно и тихо проходили ихъ вечера въ тѣхъ же самыхъ нехитрыхъ разговорахъ. Вообще, появленье Марьи Васильевны ни въ чемъ не измѣнило сложившейся въ Нагорномъ жизни-такъ подходила къ ней сама Марья Васильевна, и дружно зажили они, и врядъ ли возможно было найти гдѣ-нибудь людей, болѣе счастливыхъ, покойныхъ и довольныхъ своей жизнью.
Скучающая Наденька стала предметомъ особаго вниманія со стороны хозяевъ Нагорнаго. Всячески старались они разсѣять ее, баловали и тѣшили, какъ милаго ребенка -- но ничто не трогало Наденьки, и все продолжала она тосковать и плакать. Изо всѣхъ ея новыхъ знакомыхъ болѣе всего по душѣ пришлась ей Катерина Павловна, которая въ свою очередь тоже всей душой и желала, и старалась сблизиться съ Наденькой. Городская барышня, такъ весело жившая, видавшая столько кавалеровъ -- нечего и говорить, какъ привлекала она никогда не покидавшую деревни поповну. Страстно хотѣлось Катеринѣ Павловнѣ хоть по разсказамъ познакомиться съ этой блестящей и шумной, но столь чуждой Нагорному жизнью, а Наденька за то и привязалась къ Катеринѣ Павловнѣ, что одна только Катерина Павловна вполнѣ искренно сочувствовала ея горю и понимала е.я жалобы, и только съ нею и могла она дѣлиться своими требовавшими исхода воспоминаніями и говорить о миломъ ея сердцу прошломъ. Цѣлые дни проводили онѣ вмѣстѣ, разговаривая или гуляя. Катерина Павловна не могла наслушаться разсказовъ своей новой пріятельницы, а Наденька постоянно все находила, что еще разсказать -- такъ живо воскресало въ ея памяти минувшее веселье, вдобавокъ еще украшенное всею прелестью воспоминанія.
Марья Васильевна не мѣшала сближенію своей дочери съ поповной; напротивъ, она даже была этому рада, надѣясь, не поможетъ ли Наденькѣ это знакомство успокоиться и освоиться съ деревней. И точно, надежды ея сбылись. Въ разговорахъ съ Катериной Павловной Наденька нашла себѣ занятіе, ея день былъ теперь наполненъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ, по мѣрѣ того какъ переполненное воспоминаніями и горемъ сердце ея освобождалось отъ этого груза посредствомъ изліяній передъ подругой, вмѣстѣ съ этимъ стала проходить и острая тоска по недавнемъ прошломъ. Слишкомъ уже неспособна была Наденька глубоко что-нибудь чувствовать, и при первой же самой ничтожной нравственной подмогѣ тотчасъ же стала она забывать это прошлое, понемногу свыкаясь съ тихой жизнью Нагорнаго -- и съ каждымъ днемъ все спокойнѣе и веселѣе становилась она.
Дружба дѣвушекъ росла и росла. Наденька призналась Катеринѣ Павловнѣ въ своихъ увлеченіяхъ, Катерина Павловна отвѣтила ей такимъ же признаніемъ, и это окончательно скрѣпило ихъ дружбу. Теперь другъ за друга онѣ готовы были хоть въ огонь и воду.
Къ разговорамъ примѣшалось чтеніе. Катерина Павловна стала дѣлиться съ Наденькой своимъ книжнымъ запасомъ, и обѣ взапуски принялись поглощать романы, дѣлясь другъ съ другомъ своими впечатлѣніями. Преимущественно, разумѣется, интересовали ихъ описанія любви и рѣшительные моменты этой любви, вызывавшіе у нихъ безконечные толки, догадки и споры. Еще любили онѣ описаніе наружности героинь и героевъ и ихъ костюмовъ; подобныя мѣста всегда прочитывались ими вмѣстѣ, по нѣскольку разъ и съ особеннымъ вниманіемъ; по описанію онѣ старались представить себѣ самихъ героевъ и обѣ одинаково бывали недовольны, если описанія эти не были достаточно подробны и точны.
Трудно представить себѣ ту массу романовъ, которую онѣ поглотили вдвоемъ. Безъ разбора читалось тутъ все, что ни попадалось имъ въ руки, запрети имъ не было никакого. Одну только Нана и запретила Марья Васильевна своей дочери, еще въ городѣ наслышавшись, что эта книга не для дѣвушекъ, и вслѣдствіе этого запрещенія особенно захотѣлось Наденькѣ прочесть именно этотъ романъ. Тогда обѣ дѣвушки исхитрились. Чтобы никто не помѣшалъ ямъ наслаждаться, онѣ потихоньку и никому ничего не говоря, взяли романъ и пошли съ нимъ далеко, далеко въ луга. Здѣсь, усѣвшись подъ стогомъ, принялись онѣ читать, и трудно словами передать наслажденіе, которое доставляло имъ описаніе веселой жизни Нана, ея похожденій и той ослѣпительной роскоши, среди которой она жила и блистала. Прочитавъ весь романъ въ одинъ присѣетъ, онѣ закопали его въ сѣно и оставили въ стогу, и сколько разговоровъ о прочитанномъ было у нихъ во время длиннаго обратнаго пути! И потомъ не разъ еще возвращались онѣ къ своему стогу, снова и снова принимаясь перечитывать Нана. Весь романъ, отъ начала до конца, прочли онѣ пять разъ, а свои любимыя, наиболѣе для нихъ интересныя мѣста, такъ ихъ даже выучили наизусть: къ счастью еще попался имъ переводъ, сильно очищенный цензурой.
Разговоры о Нана стали съ этихъ поръ ихъ любимыми разговорами; и въ глуши Нагорнаго, среди окружавшей ихъ первобытной тишины, какъ наивно и страстно мечтали обѣ дѣвушки о блестящей и шумной жизни парижской кокотки!
Такъ жилось имъ. Обѣ онѣ теоретически пришли къ убѣжденію, что въ Нагорномъ не можетъ не быть скучно, и увѣряли другъ друга, что страшно скучаютъ, надѣлѣ же такъ сжились онѣ съ Нагорнымъ и такъ незамѣтно и быстро мелькали передъ ними дни и недѣли, что даже и некогда было имъ скучать. Хотѣлось бы имъ, правда, пожить, если ужъ не такъ, какъ жила Нана, то хоть такъ по крайней мѣрѣ, какъ жилось Наденькѣ при жизни отца, да вѣдь мало ли чего хочется!