Наденька никуда не выходила и ничего не хотѣла видѣть. Цѣлые дни проводила она въ неприглядной своей комнаткѣ, сидя у открытаго окна и со слезами на глазахъ глядя вдаль, на тутъ же, подъ самымъ окномъ, начинавшуюся рожь. Ничего она не дѣлала, впрочемъ, ничего и не умѣла дѣлать. Безпрестанно все проносились въ ея головѣ блестящія картины минувшаго веселья, новыя и новыя слезы вызывая на ея красивые синіе глаза, и только о прошлыхъ удовольствіяхъ и думала она всѣ эти дни. Ни старанія матери, ни лѣтнія деревенскія картины -- ничто не могло ея разсѣять и оторвать отъ безотрадныхъ ея мыслей.
А картины эти были таковы, что стоили бы вниманія. Что, напр., за чудный, что за оживленный видъ представляютъ луга во время покоса! На всемъ своемъ протяженіи, и по ту, и по эту сторону рѣки, всюду оживаютъ они, покрываясь правильными рядами косцовъ и пестрыми толпами бабъ, по-праздничному разодѣтыхъ въ лучшіе свои наряды. Тутъ ярко сверкаютъ на солнцѣ отточенныя косы, тамъ, словно размѣренныя полосы на дорогой матеріи, устилаютъ пространство ряды скошенной травы, дальше темными точками виднѣются уже сметанные стога, а здѣсь красными, бѣлыми, синими, желтыми пятнами красиво и рѣзко выступаютъ на свѣжей зелени сарафаны и платки нарядныхъ бабъ. Ихъ пестрыя кучи то сходятся въ одну большую толпу, то разсыпаются по зеленымъ лугамъ, переходятъ съ мѣста на мѣсто, сливаются, переливаются, то и дѣло все мѣняя свой размѣръ и очертанія -- словно луговые цвѣты, собравшись, рѣзвятся и играютъ веселыя игры... Пѣсни, говоръ, хохотъ несутся оттуда, а по вечерамъ раздаются и звуки гармоники, затѣваются хороводы, игры, пляски -- веселой жизнью живутъ луга въ послѣдніе свои дни!
Но вотъ наступаетъ ночь -- и словно волшебствомъ вдругъ мѣняется картина: луга исчезаютъ, и вмѣсто нихъ разстилается одна безконечная туманная даль; здѣсь и тамъ загораются по ней яркіе костры, какъ звѣзды -- небо, усѣваютъ они все пространство; освѣщенная ими, какъ самоцвѣтный камень-изумрудъ, дивно сверкаетъ возлѣ нихъ трава, остальное же все потонуло во мракѣ, и тускло блещетъ среди: него спокойная поверхность рѣки. А пѣсенъ несется еще больше, говоръ и хохотъ становятся еще веселѣе и громче, и много поцѣлуевъ, много словъ любви таитъ въ эти дни и скрываетъ въ лугахъ благоуханная и теплая іюльская ночь!..
Но если дочкѣ не нравилась новая жизнь, то напротивъ, Марья Васильевна сразу же почувствовала себя въ деревнѣ, какъ въ раю. Никогда еще не жилось ей такъ хорошо и привольно. Послѣ долголѣтняго тяжелаго гнета, вдругъ очутилась она на свободѣ и полной хозяйкой въ своемъ домѣ. Деревенская тишина ея не пугала -- давно уже свыклась она съ тишиной и полюбила ее. Не теряя ни минуты, принялась она за хлопоты, стала разбираться, устанавливать привезенныя изъ города вещи, приводить все въ домѣ въ порядокъ, мыть, чистить и т. д. Хлопоты эти съ избыткомъ наполняли собою весь ея день, всей душой отдавалась она имъ, и съ каждымъ часомъ все лучше и лучше казалось ей въ деревнѣ, какъ нельзя болѣе по душѣ пришлась ей хлопотливая, но простая и свободная эта жизнь. А когда, очень скоро по пріѣздѣ въ Нагорное, познакомилась она съ мѣстнымъ обществомъ -- тутъ и совсѣмъ уже раемъ показалась ей деревня. Никѣмъ не тревожимая, не только часы, цѣлые дни теперь могла она проводить въ разговорахъ за самоваромъ, а больше ничего и не требовалось Марьѣ Васильевнѣ.
Мѣстное это общество, такъ радушно тотчасъ же принявшее въ свою среду Марью Васильевну съ Наденькой, состояло изъ помѣщицы Носовой и семейства священника, о. Павла Бананова.
Носова была строгая и важная, но привѣтливая старуха, образованная не болѣе Марьи Васильевны, но несравненно умнѣе этой послѣдней. Она воспитала и поставила на ноги пятерыхъ дѣтей, трехъ сыновей и двухъ дочерей, и теперь на покоѣ отдыхала въ небольшомъ своемъ имѣньицѣ, живя тамъ уединенно и тихо, и единственными ея радостями въ этомъ уединеніи были рѣдкія письма отъ дѣтей. Она сама вела свое хозяйство -- и не безъ успѣха, остальное же время проводила за чтеніемъ, преимущественно духовныхъ книгъ, за шитьемъ бѣлья и вязаніемъ всевозможныхъ чулокъ, шарфовъ, одѣялъ, фуфаекъ и т.д., и, разумѣется, все для дѣтей, и наконецъ за безконечными къ нимъ письмами, гдѣ, кромѣ немногихъ деревенскихъ новостей, вродѣ появленія на свѣтъ пѣгаго жеребенка или жалобъ на хорька, поѣдающаго цыплятъ, были еще безчисленные вопросы, совѣты, наставленія, просьбы, однимъ словомъ все, что и можетъ придумать одно только всецѣло отданное дѣтямъ сердце матери, вѣчно поглощенное одной и той же думой -- все о нихъ же, о милыхъ своихъ дѣтяхъ...
Она жила въ той самой усадьбѣ на краю обрыва, тѣнистыя аллеи которой однѣ только и украшали Нагорное. Жила она безбѣдно, или, вѣрнѣе, такъ мало было у нея потребностей, что безъ труда удовлетворяло ихъ небольшое ея хозяйство. Цѣлый день была она чѣмъ-нибудь занята, а вечеромъ или она шла къ священнику, а чаще священникъ съ женой и дочерью являлись къ ней. Болѣе знакомыхъ Носова не имѣла. Близкихъ сосѣдей не было, а до дальнихъ разъѣздовъ она не была охотницей, да и не нуящалась на старости лѣтъ въ развлеченіяхъ и знакомствахъ.
Священникъ былъ уже старикъ. Это былъ старый, зажившійся въ глуши, задавленный бѣдностью попъ, почти уже обратившійся въ мужика. Маленькій, худенькій, съ жиденькой косичкой, съ бородкой, какъ-то клипомъ торчавшей впередъ, одѣтый въ старый сѣрый подрясникъ, онъ и съ виду мало чѣмъ отличался отъ мужика. Изо всего своего былого образованія онъ только и помнилъ, что нѣсколько нравственныхъ поученій и изъ года въ годъ безсмѣнно все повторялъ ихъ своимъ прихожанамъ, что считалъ чуть ли не главной своей обязанностью. Всѣ эти поученія заключались лишь въ томъ, что такъ, молъ, дѣлать грѣшно и за это попадешь "во адъ", что тутъ же и подверидалось какимъ-нибудь коротенькимъ текстомъ. Часто и въ разговорахъ прибѣгалъ онъ къ этимъ поученіямъ; впрочемъ, самъ не строго имъ слѣдовалъ, и гдѣ могъ прижать мужика к вынудить у него лишнюю копѣйку -- о рубляхъ о. Павелъ и думать не умѣлъ, да цхъ почти и не было въ Нагорномъ -- онъ уже не упускалъ этого сдѣлать. Несомнѣнно, не хорошо это, но хотя и былъ о. Павелъ повиненъ въ этомъ грѣхѣ -- во всякомъ случаѣ вполнѣ заслуживалъ онъ снисхожденія: приходъ достался ему небольшой да бѣдный, семья же была безсчетная, и понятно, что вѣчно все былъ онъ озабоченъ пріисканіемъ новыхъ и новыхъ поборовъ и источниковъ дохода. Писалъ онъ крестьянамъ письма, въ чемъ рѣдко, впрочемъ, случалась нужда въ Нагорномъ, кое-чѣмъ лѣчилъ, кое-какъ училъ грамотѣ ребятишекъ, за все получая пятаки и гривны, а чаще натурой -- яицъ пару, краюху хлѣба, маслица, пшенца и пр. Разъ было совершенно неожиданно явился ему случай заработать сравнительно и крупную даже сумму, а именно выдалъ онъ временно-обязанному Ивану Чамаву формальное съ приложеніемъ церковной печати удостовѣреніе въ томъ, что вдова Ѳедосья Козлякова созналась ему, нижеподписавшемуся священнику, на исповѣди, что она, Ѳедосья, должна ему, Чамаву, три рубля. За это свидѣтельство получилъ о. Павелъ полтину. Но когда на базарѣ онъ разсказалъ о свыше ниспосланной ему этой полтинѣ одному сосѣдусвященнику, и тотъ напомнилъ ему о возможныхъ послѣдствіяхъ подобнаго документа -- о. Павелъ и не подумалъ о нихъ, ибо вѣдь это же не грѣхъ какой-нибудь, а долгъ, разсуждалъ онъ, долги же платить надо и напротивъ, не платить долговъ, вотъ грѣхъ -- то о. Павелъ такъ испугался, что сейчасъ же бросился на лошадь и поскакалъ назадъ, въ Нагорное, отнимать несчастный документъ. Но къ великому его удовольствію зловредная Ѳедосья, испугавшись, что по церковной бумагѣ ее еще засудятъ, чего добраго, пожалуй и въ самую Сибирь, выкупила бумагу у Ивана за ягнака и двухъ куръ и полъ-мѣры пшена, да полъ-ковриги хлѣба, да холста конецъ, да деньгами двѣ гривны, и заклятье дала отнынѣ и вовѣки сознаваться на исповѣди въ своихъ долгахъ. Узнавъ, что бумага уже уничтожена осторожной Ѳедосьей, и для большей вѣрности даже сожженіемъ, о. Павелъ вельми возрадовался и возблагодарилъ
Господа, но полтину оставилъ себѣ, только о бумагѣ никому уже больше не разсказывалъ и болѣе таковыхъ не выдавалъ. Впрочемъ, онъ былъ хорошій семьянинъ, отличный хозяинъ и трудолюбивый работникъ, не боявшійся ни какой работы, ни въ полѣ, ни на гумнѣ, ни во дворѣ у себя -- всюду о. Павелъ самъ работалъ наравнѣ съ другими и любилъ, чтобы хозяйство всегда было у него въ полномъ порядкѣ. Зато же и жилъ онъ сравнительно не нуждаясь, а очень и очень не легко было ему достигнуть этого...
Семья его состояла изъ жены и невѣсты-дочери. Еще три сына учились въ семинаріи, да пятеро меньшихъ ребятъ бѣгали по дому, не обращая на себя ничьего вниманія, разнѣчто когда крикнетъ на нихъ отецъ, если очень ужъ расшумятся, и прогонитъ на кухню. Кромѣ того еще двое лежали на кладбищѣ.