Многія версты такъ тянулись эти обрывы, держась въ почтительномъ отъ рѣки разстояніи, но въ одномъ мѣстѣ отъ нихъ какъ бы отдѣлялся длинный отрогъ и, въ видѣ мыса, глубоко вдавался въ луга, остріемъ своимъ подходя почти къ самой рѣкѣ. На этомъ-то мысѣ, поближе къ рѣкѣ, расположились люди, и весной, въ полую воду, когда широко, на десятки верстъ разливалась рѣка, волнуясь, цѣнясь и бурля въ своемъ шумномъ теченіи -- съ трехъ сторонъ окруженный водой, мысъ этотъ дѣйствительно казался настоящимъ мысомъ гдѣ-нибудь на настоящемъ морскомъ берегу. Это и подало въ старинные еще годы поводъ одному моряку-помѣщику окрестить свое имѣніе замысловатымъ именемъ Мыса Доброй Надежды. Названіе это очень нравилось помѣщику, но крестьяне не любили его за длинноту и попрежнему называли свое село Нагорнымъ, производя это названіе отъ словъ: на юру. Такъ и слыветъ это село, въ народѣ -- Нагорнымъ, оффиціально же -- Мысомъ Доброй Надежды.

Впрочемъ, подобныя фантазіи помѣщиковъ не были дивомъ въ то время. Такъ есть, напр., село на Руси, гдѣ всѣ мужики имѣютъ фамиліи на іо %, иджи и т. д., такъ что выходитъ, какъ будто вы не въ Россіи, а гдѣ-нибудь на Флорентійскомъ или Неаполитанскомъ базарѣ. Это тоже шутка одного стариннаго помѣщика, плѣненнаго Италіей и въ воспоминаніе о ней перекрестившаго православныхъ своихъ подданныхъ въ итальянцевъ.

Со стороны глядя, особенно снизу, съ рѣки, положеніе Мыса Доброй Надежды, Нагорнаго тожъ, казалось чрезвычайно живописнымъ: надъ яркой зеленью луговъ, наверху красной кручи высились главы сельской церкви и виднѣлись первыя избы села, да сбоку, надъ самой кручей и даже частью по ней самой красиво зеленѣлъ тѣнистый помѣщичій садъ; все остальное пропадало изъ виду. Картина была замѣчательная, но жителямъ живописнаго мѣстечка плохо приходилось отъ жары лѣтомъ, отъ холодныхъ вѣтровъ зимой и осенью. Для этихъ жителей съ одной стороны тоже разстилался и еще даже болѣе обширный и живописный видъ на зеленые луга, на разбросанныя по нимъ озера, на рѣку, извивавшуюся и сверкавшую среди изумрудныхъ своихъ береговъ и далеко видную и въ ту, и въ другую сторону, на тѣ же красные, изрытые обрывы, тянувшіеся надъ лугами, и наконецъ на противоположный берегъ, гдѣ вдали, совсѣмъ вдали, за лугами, зубчатой линіей темнѣли казенные лѣса. Зато въ другую сторону жители могли любоваться одними только безконечными, ровными, однообразными полями, и хоть бы что-нибудь красило видъ съ этой стороны! Погулять было въ Нагорномъ рѣшительно негдѣ, негдѣ скрыться отъ зноя: вдобавокъ, и деревья плохо принимались на припекѣ и въ тощемъ глинистомъ грунтѣ, и тѣ нѣсколько деревьевъ, которыя были раскиданы по погосту и по селу, они далеко не отличались роскошью и мало украшали село. Одинъ только садъ старой помѣщицы ярко зеленѣлъ надъ обрывомъ: здѣсь хорошо разрослась неприхотливая сирень, да ели, березы и липы своей тѣнью покрывали добрую десятину, но какая же зато масса крѣпостного труда была положена въ этотъ садъ! Каждое посаженное здѣсь деревцо нѣсколько лѣтъ сряду поливалось чуть не ежедневно, а вода доставалась снизу, съ рѣки... Есть еще садъ у священника, но жалкій и тощій, да еще крошечный помѣщичій палисадвичекъ съ сиренью да съ десяткомъ несчастныхъ, кое-гдѣ уцѣлѣвшихъ кривобокихъ деревьевъ на самомъ уже концѣ села, на выѣздѣ, рядомъ съ полемъ.

Нѣтъ у здѣшнихъ жителей никакихъ прогулокъ, лишены дѣвки удовольствія ходить за грибами и ягодами: не только рощи, и кустовъ даже нѣтъ нигдѣ близь Нагорнаго, а лѣсъ, что виденъ по ту сторону рѣки, до него будетъ верстъ 20, если не больше. Зато купанье роскошное, и лѣтомъ рѣка цѣлый день бываетъ покрыта купающимися, ребятишки подъ самымъ селомъ, взрослые -- вдали. Цвѣтовъ на лугахъ пропасть, уженье прекрасное-въ глубокой рѣкѣ въ изобиліи водились и щуки, и лещи, даже и судаки, и жирные налимы, и раковъ тоже въ ней множество. Есть по лугамъ отличныя мѣста для охоты, изобилующія и утками, и болѣе благородной дичью -- бекасами и дупелями, да жаль, охотниковъ нѣтъ, съ тѣхъ поръ какъ устарѣлъ отставпой солдатъ Лукьянычъ. Когда-то онъ хорошо стрѣлялъ, и много дичи настрѣливалъ, и любилъ охотиться, а теперь и глаза уже слабы стали, да и руки трясутся, такъ что не только бекасы, а пожалуй и цѣлые страусы безопасно могли бы разгуливать подъ его выстрѣлами. Къ тому же и собака его околѣла.

Все это лѣтомъ. А зимой... Снѣгъ, снѣгъ и снѣгъ, и ничего нигдѣ кругомъ, кромѣ снѣга. Рѣка исчезаетъ, еле отличаемая отъ береговъ, да и то лишь вблизи. Красные обрывы -- и тѣ покрыты снѣгомъ, кое-гдѣ лишь выступая изъ него, все пустынно, однообразно и мертво. Въ довершеніе всего, и дорогъ сюда почти нѣтъ зимой никакихъ; еще наюрные ѣздятъ за сѣномъ, за дровами, да на базаръ, а ужъ къ нимъ, кромѣ развѣ начальства, никогда и никто: незачѣмъ. Проложатъ они еле видную дорожку, пойдетъ мятель, глядь -- и нѣтъ дорожки, и вновь ее надо прокладывать...

Но какъ зато мирно, какъ тихо живутъ здѣсь люди, вдали отъ свѣта и всѣхъ его грѣховъ и соблазновъ! О воровствѣ и не слыхано даже здѣсь, убійства еще не было ни одного, какъ стоитъ Нагорное, а оно вотъ уже 80 почти лѣтъ Мысомъ Доброй Надежды прозывается, да сколько еще до того стояло. Драки составляютъ событіе, о которомъ помнятъ годами. Даже и пьянство не пустило здѣсь корней и развѣ только по праздникамъ слегка навеселѣ бываютъ здѣсь иногда мужики. Чистота нравовъ строжайшая: попробуй здѣсь дѣвка согрѣшить -- да лучше ей живой лечь въ могилу! И дѣйствительно, сколько уже лѣтъ ничего подобнаго не случалось въ Нагорномъ, съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ давно уже, годовъ съ 18 тому назадъ, утопилась несчастная Наташа, хорошенькая 17-лѣтняя дѣвушка, первая красавица на селѣ, соблазненная семинаристомъ, сыномъ дьячка. Даже и бабамъ не дешево обходятся здѣсь ихъ грѣхи и однѣ лишь солдатки пользовались тамъ полной свободой -- но съ этихъ, какъ уже извѣстно, ничего и нигдѣ въ тѣ времена не спрашивалось.

Въ этотъ-то мирный уголокъ и прямо изъ шумной городской жизни попала Наденька. И еще горше заплакала и затосковала она, увидѣвъ крошечный, сѣрый и дряхлый флигелекъ, гдѣ приходилось ей поселиться... На тѣсномъ, заросшемъ бурьяномъ и крапивой дворѣ, съ одной стороны котораго ютились амбаръ и погреба, съ другой людская и скотный дворъ, стоялъ этотъ флигелекъ, окнами обращенный прямо въ поле. Уже сбоку гдѣ-то, за амбаромъ, находился небольшой палисадникъ, о которомъ упомянуто выше, расположенный между гумномъ и полемъ. Тамъ было нѣсколько объѣденныхъ овцами, безъ толку натыканныхъ кустовъ сирени, нѣсколько дряхлыхъ березъ, нѣсколько несчастныхъ и кривыхъ, совершенно уже одичавшихъ яблонь, да заброшенные и заглохшіе въ травѣ кусты смородины, крыжовника и малины, чудомъ какимъ-то кое-гдѣ уцѣлѣвшіе. Ни рѣки, ни луговъ, ни красныхъ обрывовъ -- ничего не было видно съ Башкѣевской усадьбы.

Флигелекъ состоялъ изъ шести крошечныхъ комнатокъ, низкихъ и темныхъ: ихъ небольшія, покрытыя пылью, паутиной и плѣсенью окна почти не пропускали въ нихъ свѣта. Мебель была въ нихъ старинная, неудобная и тяжелая. Въ залѣ висѣли два покоробленныхъ и облупившихся портрета нехитрой работы, вѣроятно, крѣпостного какого-нибудь живописца и стояли допотопные, въ длинномъ и узкомъ футлярѣ, часы съ кукушкой. Въ гостинной красовалось зеркало въ рамѣ краснаго дерева съ бронзовыми по угламъ украшеніями, но лучше и не смотрѣться было въ это зеркало: себя бы даже испугался человѣкъ, рискнувшій это сдѣлать, такое чудище увидѣлъ бы онъ! Во всѣхъ комнатахъ пахло сыростью давно нежилыхъ покоевъ.

Увидя эту бѣдную, дряхлую обстановку, дѣвушка такъ разрыдалась, что мать, не зная, что съ ней дѣлать, встревожилась не на шутку. Вонъ отсюда просилась дочка, назадъ, въ городъ, и слышать не хотѣла, что это невозможно. Она клялась, что отравится здѣсь, утопится, убѣжитъ отсюда, и т. д. Робкая мать считала серьезными эти угрозы и окончательно растерялась отъ страха. Она сама расплакалась надъ плачущей дочерью и кончила мольбами и просьбами ничего не дѣлать съ собой, пожалѣть свою старую мать, и обѣщаніями въ будущемъ, какъ только поправятся ихъ дѣла, непремѣнно-же снова переѣхать въ городъ. А Наденька все рыдала, уткнувшись въ подушку, и ничего не хотѣла слушать.

А лѣто, знойное и роскошное, стояло во всей своей красотѣ. Воздухъ весь былъ наполненъ благоуханіемъ скошеннаго сѣна, всюду жизнь кипѣла, всюду шла неустанная лѣтняя работа, по вечерамъ же раздавались веселыя пѣсни и до глубокой ночи оставался на улицахъ народъ: спѣшили наюрные воспользоваться лѣтомъ, зная, что снова черезъ три-четыре мѣсяца закупоритъ ихъ зима въ ихъ занесенныхъ снѣгомъ избушкахъ...