Все ближе и ближе онъ къ раззоренію, онъ это видитъ, но помочь уже нельзя, и думать уже нечего теперь объ этомъ и его съ такимъ трудомъ имъ упрочбнное благосостояніе должно рушиться неминуемо и скоро. Мысль объ этомъ обдаетъ его холодомъ, онъ принимается подводить итогъ своимъ долгамъ, все думая, нельзя ли еще какъ-нибудь и что-нибудь сдѣлать, но итогъ не только не ниже, но всегда на много превышаетъ его ожиданія, лишая его такимъ образомъ и послѣднихъ какихъ-то надеждъ. Имъ овладѣваетъ тупое отчаяніе: онъ видитъ, сознаетъ безпомощное свое положеніе, онъ видитъ неминуемое ужасное будущее, позоръ,нищету, и, чтобы избавиться отъ гнетущихъ этихъ мыслей, чтобы забыться, онъ бросается къ картамъ, которыя однѣ только и въ силахъ дать ему хотя минутное забвеніе, да къ тому же онѣ только и могутъ еще помочь ему и спасти его...

Долги все ростутъ, за выигрышами неизмѣнно всегда слѣдуютъ во много разъ большіе проигрыши, и Ѳедоръ Гавриловичъ съ отчаяніемъ рѣшается не думать о своихъ дѣлахъ, старается не думать въ рѣдкія трезвыя минуты старается также принудить себя не играть, но для этого требуется ему такое сильное напряженіе воли, которое отзывается на немъ вреднѣе всякихъ волненій. Да и не все ли равно: и не играетъ онъ, а долги все также ростутъ не по днямъ, а по часамъ, надо занимать, чтобы платить старые долги, надо занимать и для уплаты процентовъ. Кредитъ все уменьшается, а денегъ требуется все больше и больше. И снова не выдерживаетъ онъ и идетъ играть, а послѣ проигрыша цѣлыя ночи проводитъ безъ сна, все думая объ ужасномъ и уже близкомъ своемъ будущемъ, о своихъ дѣлахъ, истиннаго положенія которыхъ и самъ даже не знаетъ онъ теперь, ибо въ послѣднее время бросилъ уже подводить итогъ своимъ долгамъ. Такъ проходитъ ночь, а утромъ, измученный, разбитый, идетъ онъ въ Судъ, и вечеромъ снова ужъ играетъ.

При такомъ сильномъ нравственномъ потрясеніи не трудно было свалить его первой же ничтожной простудѣ. Заболѣть, умереть, да еще въ такое время, когда дѣла не устроены -- этого онъ боялся пуще всего: и въ жаръ, и въ холодъ бросало -это при мысли, что будетъ съ его семьей, если его не станетъ. Подобно многимъ мущинамъ, онъ считалъ себя единственной опорой семьи и даже представить себѣ не могъ онъ, что стала бы дѣлать безъ него семья, да еще при такихъ ужасныхъ обстоятельствахъ. При первыхъ признакахъ начинавшейся болѣзни, онъ такъ ея испугался, что перемогался, пока только могъ, обманывая самого себя и стараясь себя увѣрить, что это талъ что-нибудь, простое утомленіе отъ излишнихъ занятій и больше ничего -- и разъ, отправляясь въ клубъ, онъ буквально упалъ отъ слабости. Пришлось лечь въ постель и признать фактъ болѣзни. По лицу доктора, по его голосу и торопливымъ увѣреніямъ, по всему, такой знатокъ людей, какъ Ѳедоръ Гавриловичъ, сейчасъ же догадался, что болѣзнь его серьезна, но мысль о смерти, ее онъ гналъ до послѣдней минуты, стараясь вѣрить, что онъ непремѣнно выздоровѣетъ и что нѣтъ поэтому надобности готовиться къ смерти и дѣлать своихъ распоряженій, которыхъ, впрочемъ, можно было и не дѣлать, ибо, собственно говоря, распоряжаться было уже нечѣмъ. Но какъ ни увѣрялъ онъ себя, какъ ни утѣшалъ, не могъ онъ скрыть отъ себя ужасной истины, не мучиться, не думать, не волноваться... Въ этихъ волненіяхъ, въ этихъ мучительныхъ думахъ терялъ онъ послѣднія свои силы, и болѣзнь быстро скрутила его: на третій уже день онъ впалъ въ безпамятство, а на четвертый его не стало.

Марья Васильевна ничего не знала о состояніи дѣлъ своего мужа. Никогда ничего не говорилъ онъ съ ней объ этомъ, а самой спросить его -- и мысли такой не было у нея, да и духа не хватило бы... Она знала, что онъ сильно играетъ, доходили до нея и слухи о его проигрышахъ и долгахъ, и даже тревожили ее эти слухи, но она скоро же успокаивалась, разсуждая, что такой умный и практичный человѣкъ, какъ ея мужъ, конечно не доведетъ себя до раззоренія, и вѣроятно, всѣ эти слухи о его долгахъ и крупныхъ проигрышахъ сильно преувеличены, или же не принимаютъ въ разсчетъ его выигрышей. Имѣнья всѣ цѣлы, на расходы по дому выдается больше даже прежняго съ тѣхъ поръ, какъ вышла изъ Института Наденька. Гдѣ же признаки раззоренія? справедливо разсуждала Марья Васильевна.

Поэтому легко представить себѣ ея удивленіе, когда послѣ смерти Ѳедора Гавриловича во всемъ домѣ не нашлось и ста рублей, и на другой же день, въ виду еще даже тѣла покойнаго, лежавшаго на столѣ, домъ его толпой осадили кредиторы. Даже и для Марьи Васильевны сразу стало ясно, что домъ и имѣнія -- всего этого далеко не хватитъ для уплаты долговъ, которымъ трудно даже подвести итогъ, ибо то и дѣло все предъявляются новые и новые векселя. Легко представить себѣ весь ея ужасъ. Новость эта такъ ее поразила, что она сидѣла, ни слова не говоря, ничего не отвѣчая волновавшимся кредиторамъ, и лишь записывала карандашомъ на бумажкѣ сумму каждаго долга. Она совсѣмъ растерялась, плакала и жаловалась всѣмъ и каждому и больше ничего не умѣла сдѣлать, и если бы не сынъ, пріѣхавшій на похороны отца, неизвѣстно, что сталось бы съ нею.

Едва и съ трудомъ набрали денегъ на самыя скромныя похороны и стали готовиться выѣзжать изъ дома, уже назначеннаго къ продажѣ съ аукціона.

Сынъ сразу же сообразилъ положеніе дѣлъ. Хорошо обезпеченный службой, сравнительно равнодушно перенесъ онъ непріятную новость объ исчезновеніи наслѣдства и сталъ стараться какъ-нибудь такъ устроить мать и сестру, чтобы онѣ по крайней мѣрѣ не оказались у него на шеѣ. Принадлежавшія Марьѣ Васильевнѣ 60 душъ были незадолго передъ этимъ представлены на выкупъ, и въ скоромъ времени ожидали выкупную сумму. Этимъ и воспользовался Василій Ѳедоровичъ. Нашелъ онъ благодѣтеля, который выдалъ впередъ Марьѣ Васильевнѣ слѣдовавшія ей деньги, разумѣется, удержавъ изъ нихъ часть въ свою пользу; затѣмъ у того же благодѣтеля еще занялъ Василій Ѳедоровичъ три тысячи и со всѣми этими деньгами научилъ мать явиться на торги, когда будутъ продаваться отцовскія имѣнія. Одно изъ этихъ имѣній, съ усадьбой и заводомъ, было имъ далеко не по силамъ, но на два другихъ они могли торговаться. Самое маленькое, при счастьи, могло имъ достаться и за одну даже сумму выкупа, а среднее, такъ если бы и не хватило тамъ десяти или двѣнадцати тысячъ -- тотъ же благодѣтель обѣщалъ соудить ихъ подъ сохранную росписку "въ 15.000, впослѣдствіи имѣющую замѣниться закладной на такую же сумму.

Торги вышли удачные. Маленькое имѣньице, около 200 десятинъ при селѣ Мысъ Доброй Надежды, осталось за Марьей Васильевной, и со всѣми расходами не хватило ей всего только 1200 рублей. Василій Ѳедоровичъ далъ ей эти деньги изъ занятыхъ у благодѣтеля, но съ условіемъ, что она возвратитъ ихъ ему, уплачивая по частямъ; еще 300 рублей далъ ей на первое обзаведеніе, остальныя же полторы тысячи возвратилъ благодѣтелю. Такимъ образомъ избавилась Марья Васильевна по крайней мѣрѣ отъ нищеты.

Наденька плакала при видѣ умирающаго отца, плакала, прощаясь съ его тѣломъ, жалѣла ег.о, но, не чувствуя къ нему глубокой любви, не чувствовала и горя, потерявъ его. Она плохо понимала совершавшійся въ ихъ положеніи переворотъ и безучастно относилась къ доходившимъ до нея черезъ дѣвичью слухамъ объ отцовскихъ долгахъ и предстоящихъ какихъ-то продажахъ. Но когда ей объявили, что она должна покинуть городъ и переселиться съ матерью въ деревню -- тутъ она горько зарыдала: жаль ей было веселой городской жизни...

Деревня, гдѣ имъ пришлось поселиться, была тихій, глухой, захолустный уголокъ. Удаленное отъ большихъ дорогъ, затерянное и забытое, село это стояло надъ небольшой, но быстрой и глубокой рѣчкой, многоводной и рыбной; начинаясь гдѣ-то въ дремучихъ, еще нетронутыхъ лѣсахъ, гдѣ медвѣди были звѣремъ обыденнымъ, гдѣ лоси водились въ изобиліи, гдѣ еще бѣгала зоркая рысь и кишмя кишѣли волки и лисы, а разнаго мелкаго лѣсного звѣря, куницы, бѣлки, птицы этой разной -- всего этого добра хоть отбавляй, она выбѣгала изъ этихъ лѣсовъ въ безпредѣльные луга, и такъ, лугами, прихотливо по нимъ извиваясь, е текла все остальное время, верстъ болѣе ста, до самаго своего устья. На половинѣ этого разстоянія, значительно отступивъ отъ нея, огибала она обширную, плоскую возвышенность, крутыми обрывами спускавшуюся къ самымъ лугамъ, и необычайно красиво поднимались надъ ними высокіе, крутые, почти отвѣсные эти обрывы, глинистые, красные, изрытые весенними и дождевыми потоками. Даже и трава не росла на этой крутизнѣ: весенняя вода, съ шумомъ низвергаясь съ кручи, все уносила на своемъ пути и не давала укорениться случайно кое-гдѣ выроставшей лѣтомъ травкѣ. Такъ и стояли эти обрывы, обнаженные и красные, рѣзкую тѣнь представляя съ изумрудной зеленью луговъ внизу и хотя съ болѣе тощей, но все же издалека видной зеленью наверху.