У нихъ было пятеро дѣтей, изъ которыхъ въ живыхъ осталось только двое, сынъ да дочь. Дѣти жили съ матерью, на ея половинѣ: отецъ рѣдко кхъ видѣлъ, но всегда ласкалъ ихъ, особенно дочь. Бе онъ очень любилъ и часто дарилъ ей дорогія игрушки. Но возиться съ дѣтьми, воспитывать ихъ -- это было не его дѣло: и не умѣлъ онъ, да и некогда было ему, вѣчно заваленному дѣлами, и какъ только подросли дѣти, тотчасъ же съ удовольствіемъ сложилъ онъ съ себя всѣ воспитательскія о нихъ заботы, помѣстивъ сына въ Училище Правовѣдѣнія, а дочь въ губернскій Институтъ, поближе къ себѣ да и съ финансовымъ тоже разсчетомъ. Практическій человѣкъ, онъ понималъ, что деньги, потраченныя на воспитаніе сына, не пропащія деньги, что государство сторицей возвратитъ ихъ впослѣдствіи, и потому ничего не'жалѣлъ онъ для сына. Дочь другое дѣло, ея образованіе не представляетъ важности и потому нечего слишкомъ на нее тратиться. Въ то же время онъ никогда и ни въ чемъ ей не отказывалъ, исполнялъ всѣ ея прихоти и часто навѣщалъ ее въ Институтѣ.

Мать ее тоже любила и тоже баловала, и въ этой-то сферѣ постояннаго балованія, въ дѣвичьей да среди институтскихъ подругъ, такъ прошла вся первая молодость Надежды Ѳедоровны. О ея образованіи не заботились: это дѣло Института, и худо ли, хорошо ли -- а Институтъ выполнилъ эту задачу и кое чему научилъ Надежду Ѳедоровну. О ея развитіи не думалъ уже ровно никто, ни родители, ни

Институтъ: дѣло это равнодушно предоставили случаю, и росла она, не думая ни о чемъ, кромѣ ѣды (главная въ тѣ времена институтская забота), да удовольствій, да нарядовъ, насколько, разумѣется, это ей было доступно въ Институтѣ. Никто не интересовался ни ея понятіями, ни взглядами, никто не позаботился дать ей твердую нравственную основу для будущаго: ее выучили танцовать, кое какъ бренчать на рояли, да кое какъ болтать по-французски, слегка отшлифовали ея манеры, развили въ ней вкусъ къ нарядамъ и дорогимъ уборамъ и жажду удовольствій -- и пустили на всѣ четыре стороны.

Наступилъ наконецъ торжественный день выпуска, и вотъ хорошенькая, свѣженькая, румяная 17-лѣтняя Наденька надѣваетъ пышное, отдѣланное по тогдашней модѣ множествомъ всякихъ оборокъ, бантовъ и т. п. украшеній платье и навсегда разстается съ Институтомъ. Отецъ не нарадуется, не налюбуется на нее. Мать старается предупредить малѣйшее ея желаніе, наряжаетъ ее, ухаживаетъ за ней...

Какъ при воспитаніи производительными отецъ признавалъ лишь расходы на сына (и его разсчеты оправдались блистательно: сынъ всего лишь годъ, какъ кончилъ курсъ, а получилъ уже прекрасное мѣсто и, какъ по всему видно, съумѣетъ проложить себѣ дорогу и пойдетъ далеко), такъ теперь, по окончаніи воспитанія, наоборотъ, производительными считалъ Ѳедоръ Гавриловичъ расходы на дочь. Его домъ преобразился. Вечера слѣдуютъ у него за вечерами, съ утра до ночи гости, хохотъ, разговоры, музыка, танцы, пѣніе. Даже и Марья Васильевна должна была покинуть по его приказанію долголѣтнее свое заключеніе и, часто черезъ силу, выѣзжать, вывозя дочь, или же безконечные часы просиживать въ гостинной, изображая изъ себя хозяйку.

Наденька жадно вся отдалась удовольствіямъ и веселью. Веселая, нарядная, хорошенькая, она блистала на вечерахъ и балахъ, всѣхъ плѣняя своей красотой. Въ нее влюблялись, за нею ухаживали, и она была страшно этимъ довольна, этимъ новымъ, еще невѣдомымъ ей доселѣ удовольствіемъ она наслаждалась болѣе даже, чѣмъ и самыми танцами. И сама она влюбилась, и цѣлыхъ два мѣсяца была влюблена, всѣмъ своимъ подругамъ по секрету признаваясь въ своей любви. Потомъ забыла, а потомъ снова влюбилась, и снова начались сентиментальные взгляды, мечты ночью при лупѣ и признанія подругамъ. Такъ, среди этого веселья, среди танцевъ, ухаживанья да обожанія разныхъ кавалеровъ прошло почти два года. Наденькѣ некогда было опомниться въ этомъ чаду. Дни летѣли быстро и незамѣтно, они смѣнялись, уходили, а Наденька, все такая же хорошенькая и свѣженькая, была попрежнему весела и мила, попрежнему танцовала, плѣняла и влюблялась, и съ каждымъ днемъ все радостнѣе и веселѣе казалась ей жизнь.

Она имѣла успѣхъ, и успѣхъ блестящій. Отецъ это видѣлъ и гордился ею, своей единственной дочерью, первой красавицей города. Она уже получила два предложенія, но отецъ отклонилъ ихъ: Наденька еще молода и, безъ сомнѣнія, сдѣлаетъ лучшую партію, чѣмъ какой-то земскій докторъ или нищій гусаръ. При послѣднемъ отказѣ Наденька проплакала цѣлыхъ три дня -- она была влюблена въ гусара... Она увѣряла, что непремѣнно умретъ, что жить не можетъ безъ Жана -- такъ назывался гусаръ. Собиралась даже бѣжать съ нимъ, но, къ счастью, все ограничилось одними только признаніями подругамъ да недописаннымъ письмомъ къ гусару съ просьбой увезти ее. Писать было непривычнымъ и труднымъ для Наденьки дѣломъ, и потому письмо это писалось такъ долго, что даже и забылось подконецъ, и такимъ образомъ не дошло по адресу.

Ловкій былъ человѣкъ Ѳедоръ Гавриловичъ, отлично умѣлъ онъ устроить свою жизнь и дѣла, и все всегда удавалось ему, но была у него страсть, одна единственная, и она-то и погубила его: любилъ онъ карты, и игру велъ серьезную, крупную.

Еще смолоду любилъ онъ карты и игралъ, и сильно игралъ, и счастливо. Это еще болѣе пристрастило его къ игрѣ и картамъ. Съ годами онъ устроился, обзавелся домомъ, семьей, пріобрѣлъ солидное общественное положеніе -- но счастье въ картахъ покинуло его. Чѣмъ далѣе, тѣмъ неудачнѣе игралъ онъ, но тѣмъ упорнѣе въ то же время гонялся за счастьемъ, увеличивая куши, все болѣе и болѣе времени отдавая зеленому полю. Доходовъ его далеко ужеиъ не хватало ему, завелись у него долги, которые все росли и росли, и порой уже съ трудомъ только могъ онъ доставать деньги подъ свои векселя.

Онъ ясно видѣлъ, что дѣла его плохи, что онъ идетъ къ раззоренію, но отказаться отъ игры у него не было силъ: эта была единственная его забава, единственное, что красило однообразные, дѣловые, черствые его дни, единственное, что хоть сколько-нибудь освѣжало и волновало его. Къ тому же упорно не хотѣлось ему оставаться побѣжденнымъ, и слѣпая вѣра въ свое счастье, котораго стоитъ лишь дождаться, вѣра стараго игрока, никогда его не покидающая, каждый день неотразимо влекла она его къ карточному столу, все суля ему побѣду и выигрышъ. И порой, казалось, близка уже минута торжества: счастье улыбается ему, онъ начинаетъ выигрывать, каждый рискъ ему удается, онъ рискуетъ еще болѣе, слѣпое счастье вывозитъ каждый разъ, неудачи онъ не знаетъ, его выигрышъ ростетъ и ростетъ, уже много тысячъ выигралъ онъ, а счастье все увеличивается, къ нему идетъ слѣпая карта -- и вотъ впереди уже видна отрадная минута: еще нѣсколько дней, и всѣ его долги будутъ уплачены, имѣнія очистятся, и снова станетъ онъ богатымъ, независимымъ бариномъ и тогда во всю жизнь никогда ни за что уже не возьметъ картъ въ свои руки. Но близкая минута такъ и остается все только близкой, не переходя въ дѣйствительность. Счастье рѣзко вдругъ оборачивается къ нему спиной, но онъ не хочетъ признать этого, рискуетъ попрежнему, желая переупрямить упорно неидущія къ нему карты, мѣняетъ колоды, игры, куши, дѣлаетъ все, чтобы измѣнить теченіе картъ, но ничто не помогаетъ, и два-три вечера уносятъ всѣ его выигрыши, и разомъ разлетаются сладкія мечты... Не только не расплачивается онъ съ долгами, но еще снова приходится ему занимать, и съ каждымъ мѣсяцемъ въ ужасающей прогрессіи возрастаютъ его долги.