Наденька и Катерина Павловна были попрежнему неразлучны, и со стороны можно бы подумать, что это двѣ съ дѣтства вмѣстѣ выросшія поповны. И дѣйствительно, до такой степени даже и наружно утратила Наденька весь тотъ свѣтскій лоскъ, который дали ей Институтъ и городская жизнь, что и не узнали бы ея даже ея городскіе знакомые. Да и могло ли быть иначе? Жить ей хотѣлось, какъ бы ни жить, лишь бы жить, и инстинктивно дѣлала она все, чтобы осуществить это несомнѣнное свое право на жизнь и наслажденіе жизнью. Сама создать себѣ жизнь, стать выше обстановки и подчинить ее себѣ -- этого она не могла и не умѣла, и одно только и оставалось ей -- принять ту жизнь, какая есть, и самой подчиниться существующей обстановкѣ. А жизнь была одна, безцвѣтное прозябаніе въ захолустьи, чтеніе глупыхъ романовъ, бесѣды съ Катериной Павловной да нелѣпыя увлеченія кѣмъ ни попало, какъ слѣдствіе воображенія не развращеннаго, а скорѣе празднаго -- и, не раздумывая, приняла Надепька эту жизнь.
Несомнѣнно, она была образованнѣе Катерины Павловны, и училась больше, и жила болѣе интересной и живой жизнью, но такъ мало было въ ней личности, что поднять Катерину Павловну до себя было ей совершенно не по силамъ. А такъ какъ для дружбы и полной совмѣстной жизни необходимо равенство, то сама подчинилась она Катеринѣ Павловнѣ и спустилась до нея, тѣмъ болѣе, что для этого ей надо было многое только забыть, ломать же себя ни въ чемъ не приходилось. И такъ обжилась она въ Нагорномъ, что и не тянуло ея даже никуда, и почти уже "не вспоминала она ни города, ни Института; она и собой даже перестала заниматься, и въ платьяхъ, въ манерахъ, во всемъ стала она подражать Катеринѣ Павловнѣ. Замѣтить въ ней это, предостеречь, вырвать ее изъ засасывающаго болота было некому, а одна, что же могла она подѣлать? Въ городѣ -- тамъ хоть сколько-нибудь, хоть внѣшнимъ образомъ, но все-таки своимъ вліяніемъ поднимало ее само общество, въ Нагорномъ же и этого не было.
А какъ рѣшиться обвинить ее за то, что въ 20 лѣтъ не имѣла она силъ добровольно вступить въ число заживо-погребенныхъ, какими были ея мать, Анна Николаевна Носова, о. Павелъ и его жена? Но эти хоть отжили уже свое, по крайней мѣрѣ отжили молодость -- время страстныхъ порывовъ къ счастью и жизни. А она рвалась къ этой жизни, рвалась инстинктивно, не умѣя сознать и осмыслить своихъ порывовъ, и, какъ могла и умѣла, наполняла радостями или, вѣрнѣе, подобіемъ радостей свои праздные дни.
IX.
Война еще не была объявлена, но все уже было къ этому готово и объявленія ждали съ часа на часъ. Войска уже были на границѣ, главнокомандующій находился въ Кишиневѣ и миръ висѣлъ на ниточкѣ, роль которой разъигрывалъ знаменитый протоколъ. Тамъ, въ городахъ, среди живыхъ людей, такъ или иначе группировались тамъ вокругъ предстоящей этой войны симпатіи, радости, скорби, надежды, отчаяніе -- всѣ чувства людей, короче, вся ихъ жизнь. Но здѣсь, въ Нагорномъ, здѣсь никому нѣтъ дѣла ни до войны, ни до славянъ, ни до хитросплетеній дипломатіи. Да и что до всего этого? Рекруты сданы и оплаканы еще осенью, теперь все равно уже потеряны они для родныхъ и близкихъ, съ ними и сношеній почти даже нѣтъ никакихъ. О новомъ наборѣ пока еще не слыхать -- такъ не все ли равно, война ли, нѣтъ ли, и какая, война?.. Вѣдь все это такъ далеко отъ Нагорнаго! Можно бы, правда, доказать, что зло, причиняемое войной, хоть и косвенно, но все такъ же грозно тяготѣетъ и надъ затеряннымъ среди луговъ и полей Нагорнымъ, но здѣсь не поняли бы этихъ доказательствъ и въ виду войны продолжали жить все той же мирной и тихой жизнью, какъ будто и не предстояло нигдѣ никакихъ военныхъ тревогъ. Къ тому же мало и знали здѣсь о приготовленіяхъ къ войнѣ, да и то по случайнымъ, отрывочнымъ лишь слухамъ.
Но еще меньше думали о войнѣ члены Нагорнинскаго bean monde'а; этимъ ровно никакого уже нѣтъ до нея дѣла, развѣ что газеты станутъ интереснѣе, такъ это отчасти даже и хорошо: все будетъ о чемъ поговорить въ свободное время, а свободнаго этого времени дѣвать здѣсь некуда, и особенно теперь, зимой, когда Мысъ Доброй Надежды весь занесенъ снѣгомъ, когда непроходимые сугробы окружаютъ его со всѣхъ сторонъ, заваливаютъ его улицы, совсѣмъ заметаютъ его избушки, такъ что обитатели ихъ должны прорывать себѣ тоннели и ходы, чтобы выйти на свѣтъ Божій. Скучно подъ этимъ снѣгомъ. Еще ничего въ морозный, ясный день, хоть солнцемъ полюбуешься тутъ, да поглядишь на бѣлый сверкающій снѣгъ; но въ пасмурные дни, когда за непроницаемыми тучами исчезаетъ и небо, и самое солнце, или въ мятели, когда разъиграется вьюга, да вѣтеръ завоетъ -- вотъ когда подавляющая тоска овладѣваетъ всѣми...
Среди зимы, въ январѣ, случилось въ Нагорномъ событіе, какихъ дожидаются здѣсь годами и, дождавшись, не забываютъ уже никогда: совершенно не въ урочное время, когда не ждали никакого начальства -- подати уже были уплачены, рекруты сданы, а за этимъ только и навѣщаетъ начальство Мысъ Доброй Надежды -- послышался вдали колокольчикъ. Это было уже послѣ полудня. Всѣ стали прислушиваться. Что бы это такое? Многіе вышли даже на улицу, а въ Башкѣевской усадьбѣ, мимо которой пролегала занесенная снѣгомъ узенькая дорожка, служившая единственнымъ сообщеніемъ Нагорнаго съ остальнымъ міромъ, тамъ всѣ кинулись къ окнамъ, побросавши всѣ дѣла, и не отходили отъ оконъ, пока не показались наконецъ запряженныя гусемъ сани, а въ нихъ какой-то военный. Тутъ уже догадкамъ и удивленію не стало границъ. Давно за избами исчезли сани, а въ усадьбѣ все еще не пришли въ себя, пока не догадался кто-то побѣжать за санями и разузнать о таинственномъ пріѣзжемъ. Побѣжалъ догадливый, остальные же кинулись къ противоположнымъ уже окнамъ ожидать его возвращенія.
Сани медленно тащились по селу, то подымаясь на сугробъ, то ныряя въ ухабъ, провожаемыя недоумѣвающими и отчасти даже испуганными взглядами выбѣжавшихъ на звукъ колокольчика наюрныхъ. Что бы это такое? недоумѣвали наюрные. Ужъ не новое ли какое начальство опять наѣхало за рекрутами и податями? И вспомнились имъ тутъ зловѣщіе слухи о войнѣ...
А сани все тащились впередъ, изъ одного переулка слѣдуя въ другой, пока не повернули наконецъ на дворъ къ Аннѣ Николаевнѣ.
Анна Николаевна тоже прислушивалась къ звукамъ колокольчика, и чѣмъ ближе подъѣзжали къ ея дому, тѣмъ большее волненіе охватывало ее. Сердце ея тревожно забилось и радостное чувство, которому не смѣла она отдаться, боясь ошибки, противъ ея воли овладѣвало всѣмъ ея существомъ. Она почти не дышала, боясь пошевельнуться, чтобы не смолкли какъ-нибудь отрадные звуки. Но вотъ, сомнѣнія уже нѣтъ, повернули къ ея усадьбѣ. Тутъ Анна Николаевна бросилась на крыльцо. Сердце матери угадало: уэто былъ одинъ изъ ея сыновей.