-- Не завидую вамъ, отвѣтилъ Иванъ Осиповичъ, особенно этой хорошенькой дѣвочкѣ. Чай, страхъ здѣсь тоскуетъ?
-- И даже и не думаетъ! Вотъ самъ увидишь!
-- Странно, если не тоскуетъ! Однако, мама, пора мнѣ и отдохнуть. Тоже, полтораста верстъ проѣхать -- не шутка!
-- Сейчасъ, я уже велѣла приготовить. Полтораста верстъ! Стыдился бы говорить! А прежде-то какъ? Вонъ твой отецъ, когда женился на мнѣ, вѣнчались мы въ Москвѣ, тамъ я съ теткой-покойницей -- царство ей небесное!-- жила, а мѣсто онъ получилъ въ Самарѣ, такъ мы прямо изъ-подъ вѣнца и поѣхали, тысяча слишкомъ верстъ! И ничего, какъ еще доѣхали чудесно!..
-- Да, это уже, сконапель, прогулочка! сказалъ Иванъ Осиповичъ, цѣлуя мать.
Анна Николаевна горячо поцѣловала его, перекрестила три раза и сама проводила до назначенной ему комнаты; тщательно осмотрѣвъ приготовленную тамъ постель, она еще разъ поцѣловала и перекрестила его и вышла изъ комнаты.
Ивану Осиповичу тогда было уже подъ сорокъ, но при его некрасивомъ лицѣ года не имѣли для него особаго значенія: больше, меньше -- этого не замѣчалось. Давно уже кончилъ онъ курсъ и на многихъ мѣстахъ перебывалъ съ тѣхъ поръ. Не то, чтобы онъ былъ плохимъ докторомъ: какъ докторомъ, имъ вездѣ болѣе или менѣе оставались довольны, но самъ онъ не любилъ засиживаться на мѣстахъ и безпрестанно все кочевалъ изъ города въ городъ. Дѣлалъ онъ это съ тѣмъ, чтобы изучить людей, жизнь и Россію, какъ онъ говорилъ, но ничего еще пока не изучилъ, кромѣ скуки. Всюду преслѣдовала его эта скука и только лишь мало-мальски ознакамливался онъ съ новыми мѣстами и новые люди переставали быть для него новыми -- какъ снова овладѣвала имъ она, и снова гнала его на новое мѣсто.
Дѣйствительно, много внѣшняго разнообразія было въ его жизни, и трудно въ то же время придумать болѣе однообразное существованіе. Безъ всякой цѣли, безъ любви къ кому или чему-нибудь бродилъ онъ по Россіи, благо велика она, и конца не предвидѣлось этимъ странствіямъ.
Далеко не глупый человѣкъ, онъ особеннымъ умомъ не отличался и въ толпѣ не выдавался ничѣмъ. Его собственная семья разбрелась по разнымъ сторонамъ; новаго угла создать себѣ онъ не съумѣлъ, не съумѣлъ ни съ кѣмъ сжиться, нигдѣ пристроиться, ничего полюбить и остался одинъ, всему и всѣмъ чужой, нигдѣ не чувствуя себя дома. Однообразное существованіе изо дня въ день, безъ цѣли, безъ свѣта и радости, надоѣвшее, нелюбимое занятіе, давно уже обратившееся въ скучное ремесло и исполняемое кое какъ, изъ-за однихъ только денегъ, по однажды заученнымъ книжкамъ -- и ради чего все это? Что даетъ ему жизнь?
А въ довершеніе всего, природа еще надѣлила его страстной любовью къ женщинамъ, къ женскому обществу и къ женской красотѣ, и до-нельзя къ тому же разборчивый, онъ любилъ лишь красоту выдающуюся, блестящую, соединенную съ изысканнымъ вкусомъ, окруженную поклоненіемъ и славой, красоту, которой можно бы не только любоваться, но и восторгаться ею, благоговѣть, преклоняться передъ нею. Натура въ высшей степени чувственная -- онъ жаждалъ женской любви, женской искренней ласки, казалось бы, всего себя готовъ онъ отдать женщинѣ, но ни одна не полюбила его. Слишкомъ уже не соотвѣтствовала его наружность пламенному его сердцу; длинная, нескладная фигура его ничѣмъ не могла понравиться, не умѣлъ онъ быть ни любезнымъ, ни интереснымъ въ обществѣ, не выдавался никакими нравственными достоинствами, однимъ словомъ, рѣшительно ничѣмъ не могъ привлечь на себя вниманія женщины. Между тѣмъ самъ онъ не сознавалъ, разумѣется, своей дюжинности и, утѣшаясь тѣмъ, что красота не нужна для мущины, что любятъ и некрасивыхъ, онъ все приписывалъ особому какому-то несчастью, постоянно его преслѣдующему, судьбѣ, которая всегда и во всемъ была для него мачихой.